Зато шумел Переяславль. Там тогда было так – после того как Всеволод бежал от тебя в Курск, град остался без князя. Вот тебе и говорили: посади там своего старшего, Давыда, будет тогда Переяславль под вашей рукой, Рогволожьей. Но ты сказал: молод еще Давыд, рано ему давать удел, а град Переяславль пускай пока живет сам по себе. Тогда сошелся люд переяславльский, и крикнули они себе посадника. Посадник приехал к тебе поклониться, и ты его поклоны принял. Тогда Переяславль прислал тебе повозы, Переяславль встал за тебя. После Туров повозы прислал, после Смоленск и Псков. Вот, думал ты, и хорошо, как быстро земли собираются – тихо и мирно. Но, правда, Новгород тебе не поклонился, повозов не прислал. Там, тебе донесли, на вече так кричали: «Он сам нам говорил, живите как хотите, вот так мы и живем, и дани ему не дадим – не хотим! Да и кто он теперь такой? Князь киевский, а Киев нам не господарь!» Не стал ты с новгородцами тягаться, промолчал. Долго молчал, думал, прикидывал… И послал посла в Чернигов, к Святославу. Спросить, почему нет повозов. Ты думал, Святослав взъярится. Но нет – ушел к нему посол и по сей день не возвращается, молчит брат Святослав. Волынь тоже молчит: посол туда ушел – и тоже словно сгинул. Коснячко же отъехал к ляхам, к Изяславу. Отъехал сам, никто его не посылал. Перед отъездом он пришел к тебе, сказал:
– Князь, отпусти. Зачем я тебе здесь? И кто я теперь, князь?
И то: кто он теперь такой, этот бывший Изяславов тысяцкий? Теперь у Киева есть тысяцкий Истома, его на вече крикнули, – ведь это он, Истома, и привел тогда людей на Выдубичский брод, полову отогнал. А Коснячко вместе с Изяславом был разбит на Льте, бежал и затворился на своем подворье, всю зиму просидел кротом, молчал и к тебе не являлся. Он и сейчас вон смотрит как – зверь зверем! А за что?! Ты улыбнулся и спросил:
– А отчего это ты вдруг надумал отъезжать? Что, стало совсем невмоготу?
– Совсем, – кивнул Коснячко. – Погибель чую, вот и ухожу.
– Чью? – спросил ты.
– Твою.
– Не каркай!
– Я не каркаю. Когда бы каркал, был бы вороном, а был бы вороном – не уходил, а дожидался мертвечины. Чтобы поклевать!
Вот какова была тогда беседа! А еще Коснячко сказал вот что:
– Ты князь по стати и по крови. И храбр ты, и мудр. Но не великий ты! Ибо на торков шел – и не дошел, на Ршу пришел – и перешел. А теперь и совсем никуда не идешь, а сидишь. А кто сидит, тому не усидеть. Вот почему я ухожу.
Встал Коснячко, усмехнулся. И ты, не выдержал, спросил:
– А вот при Рше… Ты что, и там знал, что будет?
– Знал.
– И молчал!
– Да, я тогда молчал, – важно, с достоинством кивнул Коснячко. – Я и сейчас молчу и ничего не говорю. Ибо князь, он потому и князь, что всё решает сам. А упреждать его… Я, что ли, волхв?
– А все-таки! Вот если бы я вдруг спросил: «Коснячко, как мне быть?», ты что бы мне ответил?
– А ничего! – и усмехнулся бывший тысяцкий. – Молчал бы я. И ты молчи, сиди и жди, когда к тебе придут. А прадед твой, Владимир, не сидел, но сам ходил. Он крови не боялся! И Ярослав ходил и не боялся. А Брячислав, твой отец, побоялся! Пошел, да не дошел, остановился – и Ярослав как был, так и остался в Киеве, а Брячислав, глядя на мед, утерся. Также и ты теперь – как и отец! Я, помнишь, говорил тебе еще тогда, когда на торков тебя звал: «Большие реки и большие города не по тебе, Всеслав!» Вот по-моему оно и вышло. Ведь так?
– Ну, это как еще сказать!
– А что тут говорить? И что сидеть? Надо ходить, как прадед твой Владимир хаживал – и крови не боялся! Да и чего бояться? Их всего трое, Ярославичей. Но страшно, ох как тебе страшно! А если страшно, тогда лучше сразу все бросай и убегай, сядь в своем логове, замри – и будет поминать тебя добром люд младший, чернь, ведь ты им люб, щедр, милостив…
– Иди!
