Идет уже! Брат Изяслав и сыновья его Мстислав и Ярополк, а вкупе с ними ляшский Болеслав уже прошли Волынь и Луцк и дальше движутся, и рать у них несчетная. А Всеволод из Курска выступил, и ждет его брат Святослав в Чернигове, чтобы вместе на тебя пойти. А Изяславов Святополк на новгородском вече крикнут князем и тоже составляет рать – и тоже на тебя. А что же сыновья твои, Давыд да Глеб? Так ведь они еще малы, какой с них прок! Зато смотри на них и ужасайся тому, что тобой в них посеяно! Давыд на брата хмурится и губы поджимает, ибо он старший, а не Глеб, но Глебу ты вручал венец Владимиров, когда шел на Секала. Но это же само собой случилось: Глеб одесную встал, вот ты и дал ему венец. А старший не простил малече! Теперь ты жги его, казни, но не признается Давыд, а скажет: «Ты о чем это, отец? Нет у меня на брата зла и никогда не будет!» Но ты же все видишь, все знаешь, ты сам был младшим и любимым, и помнишь все это. Теперь оно опять к тебе вернулось – в сыновьях. Вот уж воистину сказано: ни богатства, ни бедности не дай мне, Господи, а дай лишь хлеб насущный, ибо если буду я богат, то вознесусь в гордыне, а буду беден – стану замышлять татьбу или разбой…
А Изяслав да Болеслав все ближе, ближе! Вот она, кровь, идет – Великая!
А в Полтеске Альдону обошли; кто это сделал, как, никто не знает, но сохнет она, гложет ее червь. Отняли младенца от груди, поят Альдону травами, служат в церквах, дары носят волхвам. Все ждут тебя…
А на Подоле, говорят, скакали верховые, по-волчьи выли, дико хохотали, а после них были следы – не от копыт, а волчьи, преогромные; все видели! А кони те – каурые, со звездами…
А Всеволод да Святослав, сойдясь в Чернигове, послали Изяславу слово, чтобы тот на Киев ляхов не водил, как Окаянный, а что-де сами справимся, обложим да затравим. Но не послушал Изяслав, шел вкупе с Болеславом, был с Болеславом меч Щербец, тот самый меч, которым еще дед его, и тоже Болеслав, врата киянам порубил и Святополка Окаянного возвел, а ныне-де пора зарубку подновить! И волчью кровь пустить!
И вот только тогда опомнились кияне, сошлись на вече и кричали, и выступил великий князь Всеслав на Изяслава с Болеславом, пришел с дружиной в Белгород, там встал и ждал, когда Истома, тысяцкий, подняв народ, придет к нему с подмогой. Но Истома не шел и не шел – день, второй, третий. А Изяслав да Болеслав уже пришли, расположились станом в поле. Ночь наступила, а киян все нет, и ты, Всеслав, взойдя на вал, стоял и вниз смотрел. Град Белгород – он на большой горе, гора в полста саженей будет, тут можно лето простоять и без киян. Но это если со своей дружиной, с полочанами. А так…
Опять ты был один! Стоял, молил – и Господа, и оберег, и Буса вспоминал. Да все пуста была дорога! Не шел Истома, не было киян…
А в поле стан стоял; несчетно войска у змееныша! А у тебя кто за спиной? Да его же дружина, кияне! Своих ты так и не привел, хитрил да ублажал, выгадывал…
Чу! Верховой от них!..
И это опять был Коснячко. Да только на сей раз совсем не та была беседа! Тогда, при Рше, ты силу чуял, знака ждал, и в Киеве, когда он уходил, ты просто в силе был. А вот теперь…
Бел ты был, мрачен, насторожен, и отступного, вместо Киева, просил себе Смоленск или хотя бы Псков. На что Коснячко лишь смеялся! И говорил, смеясь, что поздно, князь, что хищник ты, не по достоинству взошел, но по достоинству будешь низвергнут! Вот как тогда дерзок был Коснячко! Гневлив, многоречив; как в шапке он вошел, так в шапке и сидел, на лавке развалясь, к вину и не притронулся, и без того был пьян и краснолиц, его в пот шибало от гордыни. А ты, рукой от света заслонясь, молчал, и меч был при тебе, и мог бы ты его, хмельного, как свинью, вот прямо здесь зарезать!
Однако ты его не тронул. А еще подумал и сказал:
– Иди. Скажи ему, змеенышу: утром сойду. В поле встретимся.
– Сойдешь?! – и засмеялся Изяславов тысяцкий, и повторил: – Сойдешь! – еще громче засмеялся и сказал: – Один сойдешь, Всеслав! Дружина за тобой сходить не будет, ибо дружина не твоя, а Изяславова. А если и сойдет она, так только для того, чтобы привести тебя к нему в оковах. Только на этот раз не будет тебе поруба, Всеслав! А знаешь, что?!
– Да, знаю! – гневно сказал ты. – И пусть! – и сел, и руки положил перед собой, и не дрожали руки, ибо и впрямь и пусть!
– И пусть! – тоже сказал Коснячко. – Ибо ни хитру, ни горазду суда Божия не избежать… А сыновья твои? Их-то за что ты обрекаешь?! Ведь их, как и тебя, тоже не пощадят!
И тихо стало в горнице. Воск капал, мотылек вился у пламени… Коснячко отогнал его рукой, еще немного помолчал, а после встал, сказал:
– Пойду. Скажу ему, что ты в полдень сойдешь – один, без дружины – и будешь говорить ему… Скажу, скажу!
И пошел. В дверях остановился, обернулся и сказал:
– Вот видишь, князь, как сыновья твои тебя спасли! Понял меня?
Да как тут не понять! Позор какой! Ты вскочил!..
Нет! В стол вцепился, не пошел. Только сказал:
– Ты – сатана!
– Я? Нет, – усмехнулся Коснячко. – Вот, крест на мне. Да и потом: что, разве более всего нам надо сатаны бояться?!
