Достал – и отлетела голова в пыль, в прах. А еще раньше разлетелись Ярославичи. Их старший, Изяслав, прежде великий князь, теперь, как донесли тебе, сидит у ляхов, сидит на всем чужом, из милости, и с ним все его сыновья. Также и младший Ярославич, Всеволод, тоже бросил свой Переяславль, бежал и затворился в Курске. Только один Святослав как был в Чернигове, так и теперь там сидит, и сыновья его при нем, все пятеро. А Степь, разбитая тобой под Киевом, ушла обратно к Лукоморью. Только Гулканов курень не унялся, а перешел через Десну и там пришел под Сновск, на земли Святославовы. Там Святослав их встретил, побил и прогнал. Да только невелик почет побитых добивать – так ты киянам говорил на вече. И смеялся. Вече вместе с тобою смеялось. А тысяцким на том же вече был выкрикнут Истома Острогляд, муж крепкий и решительный, и ты того Истому утвердил. Ибо, сказал, им лучше знать, кого выкрикивать, им под Истомой ходить, не тебе. А тем, которые стали тебе указывать, что так не по обычаю, при Изяславе-де такого не было, он тысяцких сам ставил, а люду воли не давал… ты отвечал: а где ваш Изяслав? А терем его что? А он как был еще тогда разграблен и сожжен, так и сейчас такой стоит. И еще век таким будет стоять, ибо великий князь Всеслав в нем жить не будет! Он как пришел по прадеду Владимиру, так и сидит в его, Владимировом тереме, и ходит в Десятинную, а не в Софию. От Десятинной благодать пошла, а не от Софии! В Софии пусть Георгий служит. В Софии с той поры ты был только однажды. И без провожатых! Один по ней ходил, темно было, долго искал. Нашел – и, руку положив на саркофаг, долго стоял и слушал. Но ничего в своей душе ты не услышал, и даже зверь молчал… Зверь! В храме! Господи! За что?! И кто я, Господи, так думал ты тогда, волк или человек?! Но только тишина в ответ. Рука твоя дрожит на саркофаге, под коим спит Божий раб, брат деда твоего, брат твой… И это так и есть! Ведь вы с ним одна кровь, оба Рогнедичи. А если это так, тогда ступай, Феодор, не томись, на все есть Высший Суд, и никому от Его гнева не укрыться. Ступай.
И ты ушел. Больше туда уже не приходил, даже когда на Болеслава выступал.
Но то будет когда еще – весной! А нынче еще только осень. Сидишь ты в светлой гриднице на Отнем Месте. Сей стол, еще Владимиров, покоится на четырех индрик-зверях, из желтой кости резанных, а за спиной червонозлатен сокол Рюриков крылья воздел. А Константин, ромейский царь, тот, говорят, велел себе такой престол устроить, чтобы был он десяти локтей, чтобы двунадесять златых лютых зверей на шести ступенях сюду и сюду лежали, и чтобы звери те, вставая, рыкали, если кто к престолу приближается, а вокруг престола стояли бы златокованые древеса, на них седяху золотые птицы и пречудно бы воспевали песни медвяные… Вот как им Константин велел! Так они ему и сделали. Ибо кто есмь человек? Хитр суть! И многокозненен – чего и бесу не удумать, то человек тотчас замыслит! Так у ромеев, так и здесь: Константин сидел, не досидел, и ты тоже уже чувствуешь, как под тобой стол шатается, как индрик-звери спины выгибают, как сокол Рюриков вот-вот когтями тебе в спину вцепится, как Изяслав в ляшской земле рать собирает, как Болеслав, ляшский король…
А начиналось-то всё как, а начиналось! Вернулся ты, Секала одолев, и был – семь дней! – такой почестен пир, каких Киев давно уже не видывал! Пятьсот вар меду было выпито, несчетно гривен было роздано убогим. Везде столы поставили – и в тереме, и во дворе, и на торгах: на Бабином и на Подоле и на Ввозе, – и так просто, по улицам. Вот как было тогда – всё по Владимиру, по прадеду! И так же по Владимиру меды, хлеба, дичину, яства всякие люди твои валили на телеги и везли, и вопрошали у киян: «Где сирые, недужные?!» Ибо, давая сирому, вы Господу даете. И ты давал, был милостив. Также судил: не казнь, но виру налагал. А кому вира, тому половинил. Воспретил испытывать водою и огнем, ибо кощунство это, не по-христиански. И на поток не отдавал, рук не рубил – и тишь была по Киеву, и благодать, и изобилие на всех семи торгах, и храмы – восемь сороков, большие, малые, тесовые и златоверхие пели тебе «Многолетие», а стены града были неприступные, а валы были крутобокие, да и кому тогда было идти на тебя, если сторожа по самый Вороскол половы не встречали?!
