Прости мя, Господи, слаб я! Вот и сейчас, молитву вознося, не о Тебе я думаю! Но Ты же говорил, что не затем пришел, чтоб спасать праведных, но для того, чтоб привести заблудших к покаянию. Каюсь я, Господи, каюсь! И коли праведен суд Твой, то смягчи кару Свою и яви милость Свою, и дай мне силы, Господи, восстать…
– …Сын мой, Феодор!
Ты опомнился, увидел, что ты в Киевской Софии, перед тобой стоит митрополит. Молебен кончился, все молча смотрят на тебя, все ждут…
Ты подошел к Георгию, склонил перед ним голову. И возложил он на тебя животворящий крест и порфиру. И виссон. И бармы. И венец Владимиров – и возгласил:
– Божьею милостью здравствуй господин сын мой благоверный и христианнейший князь Великий Феодор на мно-га-я ле-е-е…та!
И хор немедля подхватил, пел «Многолетие». Георгий же взял тебя под руки, подвел к столу великокняжьему, ты на него воссел и осмотрел собравшихся…
Но ничего не рассмотрел. Да ты и не рассматривал! А ты просто смотрел перед собой, перед тобой была толпа… И никого ты в той толпе не узнавал, не то что в Полтеске. Там, думал ты тогда, совсем другое дело, там, когда ты выходил к Зовуну и смотрел на толпу, ты половину мог назвать по имени. А тут ни одного! И ты, подумав так, еще раз посмотрел на них. И они тоже все смотрела на тебя – и все они тебя тоже не знали! И было тогда в храме очень тихо…
Как вдруг от входа кто-то закричал:
– Степь! Степь!
И там, возле дверей, толпа зашевелилась, туда кто-то вбежал и теперь продирался вперед, перед ним молча расступались, он уже тоже больше не кричал…
И вот он сам – в кольчуге, но без шлема, кровь на щеке – взбежал и пал пред тобой в земном поклоне, тут же поднялся на колени и вскричал:
– Великий князь! Степь в Киеве!
И по толпе засвистело:
– Степь! Степь!
Ты сразу встал и властно поднял руку. Толпа понемногу затихла. А ты кивнул гонцу – он встал с колен, и ты спросил:
– Так где они?
– На Выдубичском броде! Большой дозор. А хан еще не перешел, он за Днепром пока.
– Так! – сказал ты.
А больше ничего не говорил – да и не надо было. Ты просто стоял и смотрел на толпу. Они тоже молчали, ждали. Брат твой, князь Изяслав, так думал ты тогда, мечей не удержав, бежал. И Всеволод бежал. А Святослав ушел в Чернигов и там затворился. Чернигов далеко! А Выдубичский брод в каких-то десяти верстах. Вот он каков, венец великокняжеский, – тяжел, не удержать его!
Тогда ты его снял! Глеб одесную был – вот ты ему его и передал. Глеб взял венец Владимиров, прижал его к груди. И ты подумал: еще один знак! И улыбнулся радостно…
Но тотчас же опомнился! Повернулся к гонцу и спросил:
– Как тебя звать?
– Купав.
– Меч мне, Купав!
Купав дал тебе меч. Меч был коротковат, а рукоять неловкая и липкая. Но меч есть меч, князь без меча не князь. А тут не просто меч, а даже окровавленный! И поднял ты его, посмотрел на толпу, увидел в ней там, сям кольчуги… Вот к ним ты и воззвал:
– Мужи мои! Дружина княжая!
Так, с поднятым мечом, ты и пошел в толпу. Шел, перед тобой расступались, кричали: «Князь! Всеслав! Наш князь!» А на хорах запели «Богородицу» – и сразу звон во все колокола! Шел ты, следом Купав чуть поспевал и говорил, обсказывал про Степь, ты вышел, вышла за тобой дружина, там подвели тебе коня, подали кольчугу, щит, шлем, и мчали вскачь – Клов, Берестов, Печеры, – и сшиблись, и погнали, прижали к берегу и перебили весь дозор, и стали, стояли, рубились, а Степь все шла и шла, Днепр запрудили, взбили пену, «Ий-я! Ий-я!» кричали и визжали, и лют был смертный пир, взахлеб, без продыху, и лег бы да лежал – топчите, рвите, – да не лег, а всё рубил, рубил, рубил, откуда только брались силы, и пал уже Купав, и пали многие, и сам бы ты того не миновал, да подоспела чернь, толпа, люд киевский – и дрогнула полова, побежала, а ты, князь-волк, – за ними вслед, и в Днепр и за Днепр… и только уже к ночи возвратился и, осадив коня, швырнул им под ноги отрубленную голову – желтоволосую, голубоглазую да черноротую; так хан Секал достал-таки до Киева!
