С тем и ушел. Там повторил свои слова. И Изяслав, Коснячкою обманутый, стоял и ждал тебя до завтрашнего полудня, не стронулся. Также и в Белгороде ждали. Когда же после поднялись к тебе, вошли… Рубили, говорят, крушили и топтали! Погоню снарядили наилучшую – а след уже простыл! Вот тогда-то, говорят, Болеслав и драл у Изяслава бороду и приговаривал! А после, на Подоле, уже не Болеслав, и даже не Изяслав, а его сын Мстислав тебе мстил за Черёху, за Новгород, за Выдубичский брод – за все! Вот где он кровищи пустил! Первым казнил Истому. Не спасло Истому то, что он тебя под Белгородом предал. Да и других Мстислав не миловал. Сто двадцать пять голов на копья тогда подняли! А сколько глаз тогда достали! Поотрезали языков! Ноздрей повырывали! На что брат Святослав лют был, и тот Мстислава укорял, в Печеры не пустил, а то бы и Антонию было тогда несдобровать. Вот так-то, князь! Ты крови не хотел, а кровь была! В улей полез, а пчел не поморил… И вся эта кровь на тебя! Пришли они и порубили тех, кто пуще прочих за тебя кричал… и тех, кто просто им подвернулся. И отчий терем, Брячиславово Подворье, сожгли и пепелище запахали. Вот только храм Феодора не тронули – как стены при тебе успели возвести на сажень, так они и по сей день стоят такие же…
А сыновья твои? Только при чем здесь сыновья?! Ведь не они тебя тогда остановили, не оттого ты побежал тогда, чтобы их от смерти уберечь, а… Да, воистину! Вот и опять, уже сейчас, ты что Ей обещал?! Что примешь послов, созовешь сыновей… Только уже четвертый день проходит, а ты, как и тогда, забыл о них! Пресвятый Господи! Так что же получается?! Кто я? Где я?!
И еще подумал: как темно! Так что же это, Господи, день кончился?! И сразу же подхватился на ложе, и позвал:
– Игнат! Игнат!..
А после опять повалился – сил не было. Лежал и тяжело дышал. Сердце стучало, было жарко. Ждал. Но Игнат всё не шел и не шел!..
И вот он, наконец, вошел и взялся разжигать лучину. А про князя как будто забыл.
– Игнат! – тихо окликнул князь. – Воды.
Игнат поднес воды – той самой, освященной, – и, пока князь пил, придерживал его под голову. Напившись, князь лег, утер ладонью губы и сказал уже громче и четче:
– Игнат, хочу послать за сыновьями.
Игнат долго молчал, потом сказал:
– Так посланы уже.
– Так чтобы скорей, Игнат!
– Куда еще скорей? Дымами вызваны.
Услышав про дымы, князь замер… А после через силу усмехнулся и сказал:
– Так, может, я еще и поживу! Чего вы сразу так – дымами?!
– Это не мы, а это Любим так велел! – сердито ответил Игнат.
– Любим! Велел! – передразнил его князь. А самого как обожгло! И рот скривило! Он гневно сказал: – Ох, рано он меня хоронит! – И, взявшись за Игната, сел и, отдышавшись, теперь уже насмешливо спросил: – Что, он меня живого, что ли, понесет?! Дымы! Так, может, по нему дымы еще скорей…
Но тут князь замолчал, насупился. Ибо вдруг вспомнил, что почти ровно восемь лет, почти день в день, прошло с того, как был последний дым из Киева. Тогда брат Всеволод… почил! И опустело Место Отнее, и там опять была смута. Ибо не приняли кияне Святополка Изяславича, а звали старшего Всеволодовича, Владимира, сына Марии Мономахини. Но Владимир отказался – он сказал, что Святополк выше его по лествице. Тогда был пущен дым на Полтеск: иди, Всеслав, зовем тебя, хотим с тобой рядиться. Но ты не пошел. Да ты даже не думал идти! Ведь ты же знал, кто тебя звал тогда – не вече, не князья, но только кощуны. А сколько их, тех кощунов, на Киеве? Да и, опять же, это кощуны, а ты крещеный, веруешь, посты блюдешь, на храмы щедро жалуешь…
Но то было когда! А теперь князь, помолчав, осторожно спросил:
– Сколько пошло дымов?
– Четыре.
Да, и действительно, подумал князь, четыре: на Витьбеск, Менск, на Друцк и на Кукейну, то есть всем сыновьям. И снова, с еще большим злом: ох, рано ты, Любим…
Но тут Игнат сказал:
– Так это же не по тебе, а это им на вече дым. По грамоту.
– По грамоту… – как эхо повторил Всеслав…
И медленно закрыл глаза и поджал губы. Подумалось: вот если бы сейчас Она пришла, так было бы в самый раз. Так ведь не жди! Да он и не ждал никого, а просто так лежал, сил набирался. Немного погодя спросил:
– А что послы?
– Тихо пока, – вздохнув, сказал Игнат. – А ждет тебя Ширяй. Его Любим прислал.
– Пусть ждет, – сердито сказал князь. – Накрой ему. Иди.
Игнат ушел. А князь лежал, смотрел на потолок, старался не мигать – внимательно смотреть и думать только о среде… А гнев все накипал да накипал. Ишь, что задумали – по грамоту! Вот припекло. Неймется им. Дымы ушли – и сыновья придут. Да только не к тебе, а к Зовуну, на вече. И будут они там… Вот так-то, князь! Гадал ты, выбирал, кому из сыновей Полтеск оставить… А вышло так, что никому! Нет, даже еще хуже: Зовуну! Любиму! И всем этим псам!
