И не позвали бабушку. И брата увезли, чтобы он не мешал: обманом вызвали во двор, а там, как слепыша, взяли за шиворот, в седло – и в Бельчицы, к выжлятникам. Отец так велел. А мать… То легче ей, то хуже, то плачет, то молчит.
Ночью никто уже не спал – княгиня помирает! А ночь прошла… А после день. И снова ночь…
А третья ночь пришла – она уже совсем вся извелась; была бела и холодна. Ее накрыли шубой – той самой, белых соболей, – но не угрели; все равно дрожала…
А за окном – зарницы, гром. А небо было чистое. И звезды с неба сыпались. Отец сидел у изголовья и молчал. А причащать не дал, еще надеялся. Владыка говорил, увещевал – как бы потом не опоздать… Но все равно отец его не слушал. Тогда владыка отошел и встал под образа.
Как вдруг…
Явилась бабушка, вся в черном. Мать, увидав ее, зажмурилась и зашептала – но что, никто не разобрал. Отец вскочил, хотел остановить…
Да не решился, замер. А бабушка к невестке подошла, склонилась, посмотрела, к шубе рукой притронулась…
И словно обожглась! Опять притронулась – ей снова пальцы скрючило. Тогда она подумала, сказала:
– Уйдите все. Оставьте нас.
Мать застонала, замотала головой – не уходите! Не ушли. Отец стоял, и все они стояли, замерли, не знали, как и быть. Ведь же и так умрет, и так…
А бабушка опять:
– Оставьте нас! Грех на себя беру!
Стоят. Тогда она к отцу оборотилась, говорит:
– Ты что, не слышишь? Сын будет у тебя; сын, настоящий сын!
И тут…
Гром загремел! И ливень хлынул! Вот только небо было чистое – а вот уже стеной! Как из ведра! И в дымоходе загудело! Все оробели, крестятся. Один отец стоит, не шелохнется. А бабушка опять:
– Уйдите! Все уйдите!
И тогда…
Владыка выступил вперед и – с гневом:
– Не кощунствуй! Бог дал, Бог взял. Смирись!
А бабушка в ответ:
– Ваш взял, а мой отдаст! – и засмеялась; зло и страшно.
И снова гром! И снова гром! Грохочет всё, трясется. Владыка поднял крест – и к бабушке…
Но тут отец схватил его, прижал к себе и молча, ничего не говоря, повел к дверям. И все – толпой – за ними…
Вышли. Остались только мать да бабушка…
…Стояли, ждали в гриднице. Гроза не унималась. Такая ночь только раз в год бывает; это когда рябина наливается…
И вдруг…
Крик! Детский крик! И распахнулась дверь. И вышла бабушка, и вынесла младенца. Возвестила:
– Сын! В сорочке. Вот, посмотрите все!
Да, именно в сорочке. Потом из той сорочки тебе был сделан оберег, и ты его носил, и был ты в битвах яр, а меч тебя не брал, и яд не брал, мор обходил, огонь не жег. Носил до той поры, пока позавчера Она…
А мать скончалась родами. Убили ее ты да бабушка – так всегда брат говорил. А бабушка клялась:
– Внучек, не верь! Тебя спасала я, а не ее губила.
– Как?
– Так. Не спрашивай.
– Не скажешь? Никогда?
– Скажу. Потом, как подрастешь.
– А если я не доживу? А если, как и матушку…
– Нет, – говорила бабушка, – ты будешь долго, очень долго жить. Никто тебя не изведет, ты сам себе предел положишь.
И положил! Два дня уже прошло, осталось еще пять. И в них надо успеть: послы и сыновья, зять Ярослав, и вече, и…
Почернел Всеслав. Долго молчал, крепился…
Но всё-таки не выдержал, позвал:
– Игнат!.. Игнат!..
– Иду!
Пришел Игнат и, не спросясь, – сразу к печи, к дровам…
– Не надо!
– А чего?
– Того! – и, помолчав, сдержав себя, Всеслав сказал уже чуть слышно: – Ты не серчай, Игнат, я… это… А! – и махнул рукой, спросил: – Ты крепко спишь?
– Как повелишь.
Игнат сидел на корточках возле печи и смотрел на тебя… А вот как именно смотрел, не разберешь – уж слишком здесь темно. «Как повелишь…» Так и Любим утром сказал! Князь недобро усмехнулся, помолчал… Потом все же сказал:
– Ты, если вдруг увидишь что-нибудь, сразу буди меня.
– Ты это про видение?
– Да, про него. А то, что я днем говорил, так ты тому не верь. Я это так, со зла. Ко мне Она идет, а не к тебе.
– Как знать! – сказал задумчиво Игнат, – никто…
– Никто! Это из вас никто! А я…
Князь спохватился, замолчал. Потом сказал:
– Иди. И спи. Но чутко!
И повернулся и ушел к себе. Лег. Сложил руки на груди, глаза закрыл, подумал: «Отче наш!..»
И словно провалился!
В Предславино прибыл гонец, Гюрд Однобровый, и сказал, что Торир Собака времени даром не теряет: все это лето он провел на севере, в горах, и много говорил на тингах, и бонды взяли его сторону. Теперь, собрав большое войско, Торир сошелся с Хареком из Тьотты. И Эйнар Брюхотряс за них, и Кальв, сын Арни, и еще многие другие, но уже менее достойные люди из Рогаланда, Хёрдаланда, Согна и Фьордов. А еще говорят, что некий человек доставил Ториру двенадцать заколдованных оленьих шкур. Торир повелел сшить из них латы – и они оказались крепче любой кольчуги; это все видели!
Услышав об оленьих латах Торира, Олаф долго смеялся, а после сказал:
– Ну что ж, тогда пора идти его проведать. С Божьей помощью!
И Олаф начал собираться в дорогу. Сперва князь Ярослав пытался отговорить конунга от этой затеи или хотя бы повременить с отъездом до йоля, варяжского Рождества, но Олаф говорил:
