– Я видел сон. И в нем мне было сказано: «Олаф, ты должен поспешать!» Я долго думал и решил, что мне нужно обязательно прислушаться к этим словам, и поэтому я ухожу. А в знак доверия к тебе и в знак того, что в Киеве мне было хорошо, я оставляю здесь Магнуса, сына.
Тогда, убедившись в том, что конунг непреклонен, князь Ярослав велел снабдить Олафа всем необходимым для долгого путешествия и даже кликнул клич, в котором обещал снарядить за свой счет всякого, кто пожелает разделить с норвежским конунгом славу его будущих побед. Но, к сожалению, таких охотников нашлось немного.
Когда же все приготовления к походу были закончены, Олаф самыми дружескими словами поблагодарил Ярослава за гостеприимство – и двинулся вверх по Днепру.
Корабль у Олафа был не такой, как у других конунгов, – спереди он был украшен не драконьей, а человеческой головой, и, говорят, сам конунг вырезал ее. А воинов в тот день у Олафа было шестьдесят пять, и на всех были надеты кольчуги и вальские шлемы, а на щитах синей краской были начертаны святые кресты. А стяг на корабле был белый с оскаленным красным драконом. Дружинники гребли, Бьорн окольничий стоял у руля, а Олаф у мачты. На Олафе был золоченый шлем, в одной руке он держал щит, на котором был начертан золоченый же крест на белом поле, а в другой руке он держал копье. Потом, через пятнадцать лет после кончины Олафа, это копье сын его брата, конунг Олаф Тихий, велит поставить в алтаре Церкви Христа…
Но еще знаменитей копья был меч Олафа. Меч этот звался Хнейтиром. Олаф гордился им – ведь этот меч был до того острый и крепкий, что некоторые люди даже говорили о нем шепотом: «В нем скрыт Белый Огонь!» Но Олаф на это всегда сильно гневался, потому что он очень не любил языческих суеверий. И никогда, ни при каких обстоятельствах он не прибегал к колдовству и другим запрещал делать это. Даже поминать о колдовстве при нем было нельзя. Так и тогда, отправившись в поход, никто и словом не обмолвился о новых латах Торира.
Олаф прошел сначала по Днепру, потом по волокам, а потом по Двине. И вышел к Полтеску. А было это уже на третий день после того, как мать похоронили. Отец тогда как раз вернулся от Ильи, он там стоял обедню. Узнав о прибывшем корабле, отец оделся, как для такого положено, и спустился к реке. Там князь и конунг обнялись. Но ни о чем не говорили, потому что Олаф и так все сразу понял. И так же молча, и даже не глядя один на другого, они прошли в ворота, а затем через двор. А на крыльце…
Взойдя на первую ступеньку, Олаф застыл и посмотрел на бабушку, которая, как полновластная княгиня, сидела на серебряной скамье на самом верху лестницы. Она сидела, а он стоял. Бабушка смотрела на него, а он смотрел на бабушку. Оба они тогда смотрели очень внимательно и долго. Наконец бабушка едва заметно улыбнулась и сказала:
– Наш дом – твой дом. Входи, – и поднялась, и протянула ему руку.
Олаф, осенив себя крестом, взошел по лестнице и опустился на одно колено, взял руку бабушки, хотел ее поцеловать…
– Нет-нет! – сказала бабушка. – Пустое это всё, пойдем!
Она подняла его и повела в покои. В покоях он тоже ничего не говорил и ни о чем не спрашивал, но, было заметно, внимательно ко всему присматривался и кивал каким-то своим мыслям.
Потом был скорбный стол. И там Олаф опять молчал. А бабушка с него глаз не сводила. Потом, когда все поднялись из-за стола, Олаф вдруг заговорил – спросил, нельзя ли провести его к младенцу. Его провели – отец и бабушка. Когда они туда вошли, младенец громко закричал. Кормилица сразу вскочила.
– Сядь! – строго приказал ей конунг.
И подошел к колыбели, и наклонился над ней. Младенец сразу замолчал. Кормилица сказала:
– Испугался.
– Нет, – сказал Олаф. – Он просто ждет. Дай-ка мне хлеба, женщина. Я покормлю его.
– Но ведь еще нельзя! – сердито сказала кормилица. – Ему же всего только…
– Дай, я сказал! – перебил ее Олаф.
Кормилица посмотрела на отца. Отец ей согласно кивнул. Кормилица не стала больше спорить, а только покачала головой и развернула тряпицу.
Взяв у кормилицы хлеб, конунг неспешно выдрал из горбушки мякиш, размял его, смочил слюной, после старательно слепил крестом.
– Он не крещен еще, – сказал отец.
– А кто же он пока?
– Всеслав.
– Всеслав! – повторил конунг и улыбнулся. – Имя вполне достойное. Всеслав – это иметь всю славу. Ну что ж, тогда держи, Всеслав!
