И княжич сразу открыл рот! Как будто понимал, что будет дальше. Конунг, отломив от креста крошку, подал ее ему. И княжич ее взял! Закрыл рот и зачмокал. Конунг стоял, смотрел на княжича. Потом дал ему еще одну крошку. И еще… И так, мало-помалу, он скормил ему весь крест. И только потом ушел. За ним ушел отец. А бабушка осталась. Она, так говорят, спешно склонилась над тобой, Всеслав, и жарко поминала Менеска и колдовскую его мельницу, и то, что если крепко пожелать, то можно есть и перемолотые камни – и тем тебя спасла, а то бы ты умер. Но так там тогда было или нет, никто точно не знает, потому что кормилица не то что рассказывать, но даже слышать об этом не хотела, а спрашивать у бабушки боялись. А если сама бабушка вдруг вспоминала Олафа, то она всякий раз говорила о нем только одно – что он был настоящий князь! И чтила его память. Должно быть, она силу его чуяла. Да не она одна, но и они тоже, когда причислили его к своим святым. И, может, оттого ты таким крепким и вырос, и меч тебя не брал, и мор тебя обходил, что первый кус ты получил от Олафа. Но так ли это или нет, кто скажет?!
Да и сейчас разговор не об этом. Итак, был Олаф в Полтеске. Прошло еще три дня. Все эти дни отец и Олаф были вместе. Они сидели в гриднице, молчали. Был скорбный стол. Пел скальд…
А на четвертый день они опять пришли к младенцу. Отец взял сына на руки, понес. Пришли они к Илье. Там все уже было готово. Крестным отцом был конунг Олаф, а крестной матерью Евфимия, просвирница при храме. Только она одна на это и решилась, ибо владыка был очень гневен, он и крестить-то не хотел, а говорил:
– Князь, не греши! Конунг не нашей, а варяжской веры!
На что отец вскричал:
– Молчи! Христос на всех один!
Много чего еще отец тогда ему напомнил. И окрестил владыка княжича, и дал ему имя Феодор, а после сказал:
– Прости мя, Господи! И ты, чадо, прости. Ибо крещен ты в беззаконии, во зле, а коли так…
Но не договорил! Ибо отец дико вскричал, меч выхватил и кинулся… И если бы не конунг, то был бы грех, великий грех! И был бы Брячислав – как Болеслав, ляшский король, сразивший бискупа в храме. Но, благо, миновала сия чаша. Ушли они, конунг и князь, и унесли младенца. И в тереме был пир, великий пир, весь Полтеск пировал, один только владыка не явился. И, может быть, с того и начались грехи твои, Всеслав, и твой раздор с крестом, кто знает! Отец потом дарил великие дары и земли жаловал, постился. Год миновал, владыка допустил его к себе, простил. А сам отец себя простил? А Олаф?
Но Олафа в то лето уже не было ни в Полтеске, ни за морем – нигде. Брат говорил, он всю зиму готовился: ходил вниз по Двине и возвращался, принимал мужей от свеев и норвегов, говорил с ними, покупал оружие, строил корабли, нанимал дружинников. А лед сошел – и он ушел. С ним было двести воинов, три корабля. Брат не хотел, чтобы он уходил, брат говорил:
– Тебя убьют. Останься!
А Олаф отвечал:
– Ты еще мал и ничего не понимаешь. Я ухожу не потому, что так хочу, а потому, что такова моя судьба.
– Тогда возьми меня с собой!
– Нельзя. Здесь у тебя отец и брат. И здесь твоя земля. Ведь так?
Но брат не отвечал, молчал. Он хотел плакать от досады, но боялся, ибо знал, что воины не плачут – и молчал. И Олаф ничего не говорил, не утешал его, ибо как можно отвратить неотвратимое? Ведь Олаф был не слеп, он видел, что есть бабушка, отец и есть его крестник младенец Всеслав, общий любимец. А старший княжич, Ратибор, – он здесь чужой. Так как тут быть?
В день отплытия Олаф призвал брата к себе и сказал ему так:
– Однажды, уже будучи конунгом, я прибыл в дом своей матери Асты и отчима Сигурда, и встретил там своих трех младших братьев: Гутхорма, Хальвдана и Харальда. Они тогда были еще совсем детьми. Братья очень обрадовались моему приезду, и я решил достойно их одарить. Я вывел их на берег моря, к кораблю с добычей, и спросил, чего бы им более всего хотелось иметь. И братья ответили, каждый по-своему. Гутхорм, старший, даже не посмотрел на корабль; он повернулся к нему спиной и сказал: «Я бы хотел каждое лето засевать весь этот мыс, ныне покрытый лесом, ибо только тот, кто имеет много пахотной земли, действительно богат!» Я опечалился, но виду не подал и приказал принести Гутхорму топор и лопату. Потом взял слово средний, Хальвдан. Он сказал: «А я хочу иметь столько коров, чтобы когда они приходили на водопой, то стояли бы вплотную вдоль всего этого мыса!» Я засмеялся и велел подать Хальвдану туго набитый кошель, поскольку коровы в наших землях стоят очень недешево. А самый младший, Харальд, сказал так: «А я хочу иметь дружинников!» – «А много ли?» – спросил я. На что он сердито ответил: «Ровно столько, чтобы они в один присест могли съесть всех коров Хальвдана!» Тут я не удержался, схватил Харальда на руки и расцеловал в обе щеки, а затем отнес на корабль, и там он выбрал себе меч – лучший из лучших. Надеюсь, этот меч будет в его руке еще острее моего. А ты что пожелаешь, Ратибор?
И брат ответил:
