– Ты много рассказывал нам о своих странствиях, и эти рассказы так глубоко запали в мою душу, что я теперь не успокоюсь до тех пор, пока не увижу все те земли, которые видел ты. Это и есть мое первое и последнее желание.
Олаф нахмурился, сказал:
– Ага! Ты, значит, хочешь выйти в море и совершить множество викингских подвигов. Ну что ж, это желание, достойное мужчины! Однако прости меня, княжич, но сегодня я не могу подарить тебе так нужный для этого славного дела корабль, ибо у меня их всего три, и если я отдам тебе один из них, то на двух оставшихся моим воинам просто негде будет разместиться. Но зато…
С этими словами он отстегнул от пояса кошель и достал оттуда маленький синий камень.
– Вот, – сказал Олаф, – держи. Да, с виду этот камень неказист, но для тех, кто пускается в неизведанные морские дали, он дороже любого алмаза. Ты спросишь, почему, и я отвечу: потому, что в любую непогоду, в шторм, в туман и даже тогда, когда сам воздух, которым ты дышишь, будет наполнен самым сильным колдовством… этот камень всегда точно укажет, в какой стороне скрыто солнце и высоко ли оно поднялось над горизонтом. Вот почему, имея этот камень, ты никогда не собьешься с пути. Держи!
– А как же теперь ты? – воскликнул Ратибор. – Ведь твои воины уже садятся к веслам и поднимают парус!
Олаф печально усмехнулся и сказал:
– Не беспокойся. На том пути, который меня ждет, еще никто не заблудился. Туда ноги сами несут. Однако не будем об этом! Ты лучше посмотри сюда, я научу тебя.
И Олаф объяснил, как управляться с этим камнем, – норвеги называют его солнечным. Брат очень дорожил подарком Олафа и никогда с ним не расставался, носил, как оберег, возле нательного креста. Он только один раз показал, как этот камень светится. Таясь, вы с ним зашли под лестницу, и брат сказал: «Зажмурься!» Ты зажмурился. «Теперь смотри!» Ты посмотрел. В кромешной тьме горел синий огонь – словно осколок, крошка яркого летнего неба. Ты хотел было притронуться к нему, чтобы ощутить его тепло… «Не тронь!» – прикрикнул брат и ударил тебя по руке. Сильно ударил – так, что кожа будто загорелась. Ты схватился за руку, сказал: «Бей, бей! А я…» Но не договорил – брат так толкнул тебя, что ты упал, ударился об угол… Три дня потом лежал, сказал, что сам упал, никто не виноват. А брат за эти дни ни разу к тебе не пришел. Такой был брат! Единственный…
У Олафа же было трое братьев. Но двое от него отвернулись – и Гутхорм, получивший лопату, и Хальвдан, получивший кошель, не пожелали даже видеть Олафа, когда он вернулся в норвежскую землю. Но зато младший, Харальд, привел на встречу с ним три сотни воинов и, обнажив меч, гордо спросил:
– Вот, брат, ты его помнишь?
Олаф сказал, что помнит. Братья крепко обнялись. И в тот же день они разослали по всей стране своих верных людей, которые говорили: «Всякий, кто хочет добыть себе добро у врагов конунга, пусть поспешает!» Так Олаф в короткий срок собрал двенадцать сотен воинов и двинулся на Торира и его бондов. Достигнув Ямталанда, он повернул на север, к Кьёлю. Теперь путь Олафа лежал то по густым лесам, то по пустынным землям. Вскоре речной путь кончился. Тогда Олаф оставил корабли и двинул войско в горы.
Когда они взошли на Кьёльский перевал, Олаф велел войску остановиться и долго смотрел на расстилавшуюся внизу перед ним долину. Все, кому тогда посчастливилось стоять рядом с конунгом, потом рассказывали, что им вдруг открылся чудесный, неповторимый вид – они отчетливо увидели не только весь Трандхейм, но и всю Норвегию разом! А за Норвегией им открылось море, а в море они видели далекие, никому дотоле не ведомые земли, а за землями вновь синело море, а за морем – вновь земли и вновь море…
Спустившись с гор, Олаф узнал, что войско Торира уже совсем близко, а воинов в нем намного больше, чем поначалу можно было предположить.
– Ну что ж! – воскликнул Олаф. – Чем многочисленнее враг, тем больше славы нам достанется во имя Христово!
И повелел, чтобы все примкнувшие к нему воины начертали на своих щитах такие же святые кресты, какие уже были на щитах у тех дружинников, которые пришли с ним с Руси. Однако не всем воинам это повеление Олафа пришлось по душе, ибо, как оказалось, под его рукой сошлось девять сотен язычников. Олаф настаивал, епископ убеждал… И дело кончилось тем, что только четыре сотни приняли святое крещение, а пять сотен воинов не пожелали отказываться от веры своих отцов, повернули обратно и разошлись по домам.
– И это хорошо! – в сердцах воскликнул Олаф. – Ибо оставшимся достанется вдвое больше добычи!
Войско двинулось дальше, и так они дошли до Стикластадира. Там Олаф приказал остановиться, ибо посчитал, что это место более других подходит для решающей битвы. Войско бондов было еще далеко, и Олаф позволил своим людям сесть на землю и немного передохнуть. Все так и поступили. Олаф тоже сел, а после положил голову на колени Бьорну, окольничему, и на него набежал сон. Когда же Бьорн увидел стяги приближающихся врагов, он поспешил разбудить конунга. Проснувшись, Олаф укоризненно посмотрел на Бьорна и сказал:
