– Зачем ты это сделал? Мне снился сон, и я вполне бы мог досмотреть его, ибо бонды еще далеко!
Бьорн удивился и спросил:
– Неужели твой сон был так важен?
– Да! Ибо это был вещий сон. Мне снился мой отец. Он подошел ко мне, взял за руку – и нам открылась высокая серебряная лестница. Эта лестница была столь высока, что ее вершина скрывалась в облаках. Мы чинно взошли на нее и поднимались все выше и выше; отец мой поначалу молчал, а потом вдруг начал приговаривать: «Сейчас ты увидишь, сейчас ты увидишь…» Но я так ничего и не успел увидеть, потому что ты разбудил меня. Зачем ты это сделал?!
Бьорн ничего не ответил, а только закрыл глаза руками и застыл как каменный. Тут только Олаф понял, что ему приснилось, и сразу помрачнел и повелел, чтобы к нему немедленно привели его брата Харальда. Харальд пришел, Олаф сказал ему:
– Сейчас ты немедленно сядешь на коня, поскачешь в усадьбу Торгильса, сына Хальмы, мы вчера у него ночевали, и будешь делать то, что он тебе прикажет.
Харальд долго не соглашался, но Олаф настоял – и Харальд уехал; ему в ту пору только что исполнилось тринадцать лет, рано такому умирать!
А бонды были уже близко. Первыми подошли люди Кальва, сына Арни, и Харека с Тьотты, а затем прибыли и другие. Последним к полю битвы подоспел Торир Собака, ибо он и его люди шли последними и следили за тем, чтобы никто не повернул назад. Явившись к войску, Торир немедля вышел вперед, встал перед стягом и крикнул:
– Вперед, вперед, войско бондов! – такой у них был клич.
А Бьорн окольничий вскричал иначе:
– Вперед, вперед, люди Христа, люди креста, люди конунга!
Но только прозвучали эти крики…
Как небо и солнце вдруг побагровели, словно налились кровью, а потом стало темно как ночью! Однако люди конунга и люди бондов уже сошлись в сражении. Те, которые были в первых рядах, рубили мечами, следующие за ними кололи копьями, а все остальные стреляли из луков и метали камни. Вскоре люди бондов начали теснить людей конунга, и тогда Олаф, разгневавшись, вышел из круга воинов, прикрывавших его щитами, и ринулся в самую гущу битвы. Первым от его руки пал лендерманн Торгейр из Квистадира, а затем та же участь постигла и многих других. Когда же Олаф наконец сошелся с Ториром, то гневно воскликнул:
– Готовься к смерти, лживая собака!
А Торир только рассмеялся в ответ. Тогда Олаф ударил его Хнейтиром…
И меч сломался пополам, а латы Торира из заколдованных оленьих шкур остались невредимы! Олаф отбросил меч и посмотрел на небо… Тут Торир и нанес ему удар копьем – в живот, ниже кольчуги. А Кальв, сын Арни, подскочил и поразил Олафа мечом с левой стороны шеи. А Торстейн Корабельщик ударил Олафа секирой по ноге выше колена. Олаф упал. Бьорн, конунгов окольничий, склонился над ним – и тоже был убит. В тот день погибли многие. Когда вновь показалось солнце, бонды уже теснили войско конунга в долину. Даг, сын Хринга, попытался было остановить бегущих, но вскоре он и его люди тоже побежали. А было это в августе, в последний день месяца, а день недели был среда. Опять среда! Пресвятый Боже!..
А ночью, когда люди Торира разыскивали беглецов в лесу близ Верадаля, Харальд, брат Олафа, и Торгильс, сын Хальмы, тайно пришли на поле битвы, взяли тело конунга, вернулись с ним в усадьбу, где и убрали его наилучшим образом, уложили в гроб, сели на корабль, поднялись по фьорду, а затем еще долго плыли по реке, пока не нашли одиноко стоящий песчаный холм. Там они его и похоронили, а затем сровняли землю так, чтобы никто не заметил могилы, – ибо люди Торира грозились сжечь тело Олафа, а пепел утопить в море.
Пять лет никто чужой не знал об этой могиле. Теперь же там стоит Церковь Христа, а это в самом центре города, и Олаф почитается святым…
А брат твой Ратибор исчез бесследно; еще отец был жив, когда это случилось. В то утро Ратибор был весел и разговорчив. Вы сидели локоть к локтю в гриднице… Да-да, вот именно! Тогда за этот стол садились все: отец и сыновья, и дружина. Отец хоть сам был молчалив, но не любил мрачных застолий. Обычно Кологрив вел общую беседу, а брат, как и отец, молчал. А тут он как будто почувствовал… Нет, знал. Знал брат! Он тогда весел был, как никогда. И только выходя из-за стола, он вдруг остановил тебя, попридержал, глянул в глаза… и оттолкнул, сказал: «Иди, иди! Чего уставился?!» И ты ушел. Брат тоже ушел, но не к себе, а к реке, взял лодку и двоих на весла, и взял еще невод… А был брат высокий, красивый, широкий в плечах. Когда отец и дядя Ярослав в последний раз ходили замирять ятвягов, брат ходил с ними. И там, на Слонимских Полях, когда они сошлись для битвы, брат, говорят, метал – обеими руками! – копья. И пробивал щиты и латы. И кричал: «Ар-ркона! Кр-ровь! Ар-ркона!..» Отец потом сказал ему:
– Не знаешь – не кричи.
А брат сказал:
– Все знаю!
Отец побагровел. И если бы не дядя… Но обошлось в тот раз, и отец брату больше не грозил. Они вернулись в Полтеск, пировали. Потом дядя уехал к себе в Киев. Еще год прошел. И вот брат встал из-за стола, сошел к реке…
