Через три дня лодку нашли, весло. Потом еще прождали сорок дней. Потом пошли к Илье, отпели. Туда, обратно шли – и подавали сирым, хворым. Отец был щедр, и бабушка его сильно корила за это. Отец спорить не стал, а просто встал и ушел от скорбного стола. Он девять дней потом не выходил и никого к себе не допускал. А после вдруг призвал тебя и очень сердито сказал:
– Ну вот, теперь ты у меня один. Что скажешь?
Ты молчал. А что было сказать? О том, что ты не веришь в то, что брата уже нет в живых? Или о том, как ждал и вздрагивал, когда шли корабли вверх по Двине, когда гонец скакал, когда ночью скрипели половицы, когда…
И потому молчал. Отец сказал, что ты теперь его единственный наследник. А ты стоял и головы не поднимал. Тогда отец гневно спросил:
– Ты что, не рад?!
Сказал – словно хлестнул. И обожгло тебя! Ты резко поднял голову и с вызовом спросил:
– Чему?! Тому, что брат…
Но не договорил. Слова застряли в горле. Отец, весь почернев, вскочил, рука рванулась к поясу, к мечу! И обнажил он его! Замахнулся! Вот еще миг…
А ты не шелохнулся, не моргнул. Стоял столбом, смотрел ему в глаза…
И оробел отец! Отбросил меч и чертыхнулся. На лавку повалясь, сел и закрыл лицо руками. Он долго так сидел, и тяжело дышал. А ты стоял, как и стоял, не шевелясь, смотрел на меч, лежавший возле ног. Впервые ты так близко видел смерть! И было тебе холодно, и бил тебя озноб…
Как вдруг отец сказал:
– Садись! – и указал напротив.
Ты, не оглядываясь, сел. Пот тек по лбу, но ты его не утирал. Отец молчал. Лицо его было черно, и губы были черные, глаза… Когда же он заговорил, то и слова его были такие же черные!
– Да, зверь я! Зверь! – сказал отец. – Вот чуть не зарубил тебя. И зарубил бы – да! Ибо в гневе я себя не помню. А дядя… Тьфу! А дядя говорил, мол, что ты, Брячислав, уймись, гордыня – это тяжкий грех, надо прощать… Да уж молчал бы он! «Прощать»!
Отец вскочил и заходил туда-сюда по горнице. Меч пнул ногой, вновь заходил. Опять сказал – язвительно:
– «Прощать!» А где братья его?! Где брат Мстислав? Где Судислав? Да кто ему в это поверит, чтобы Мстислав вот так вот разболелся в одну ночь – и нет его?! С чего бы это, если бы не помогли? Да ведь и не один Мстислав, а вот уже и сына его нет, и, значит, нет корня Мстиславова, и, значит, вся его земля отошла к Ярославу. Так! Мудро, хорошо. И смуты нет, и сечи нет… А приросло земли у Ярослава! А теперь дальше чей черед? А дальше – Судислав, последний дядин брат, послушный и запуганный, а всё-таки не помешает ведь, чтобы совсем наверняка. И вот только я так подумал… И точно! Уже гонец из Киева, и говорит, мол, Судислав задумал меч поднять на Ярослава! Да что вы, говорю, помилуйте! Да чтобы Судислав… Так нет! И слушать не хотят! Твердят: виновен Судислав, виновен! И вот уже шесть лет сидит он в порубе! И будет далее сидеть, и далее, и далее! А земли Судиславовы опять же Киеву достались. А чей теперь черед за Судиславом, чтобы вся Русь была едина и крепка? Что, думаешь, не понимаю я? И потому… Зверь я! И только тем до сей поры и жив, что зверь! И только потому на воле! Вот так-то, сын…
И замолчал отец. Стоял посреди горницы и тяжело дышал. Лик его черен был, глаза были черны. И меч у ног лежал. Отец поднял его, огладил и поцеловал и что-то прошептал ему… Потом сказал:
– Что нужно князю? Только меч, и больше ничего – ни добрых слов и ни даров и ни крестов целованных. Князь, настоящий вольный князь – всегда один, сам по себе. И сын только один у князя, ибо два сына – кровь, три сына – много крови. Прав был Микула, прав был Глеб, когда пускали сыновей варяжить до тех пор, пока только один из них возвращался. А тут… Какое это благо Полтеску и радость! Да, страшные слова, да, не по-христиански так. А как по-христиански? Растить вас, пестовать… и знать, что только отпоют тебя, как тотчас же… Вот ты! Ты же не раз кричал ему: «Убью! Убью! Вот только погоди!»… Да он не погодил. И грех отвел, кровь с тебя снял. А ты… Рад ты теперь? Ну, отвечай! Рад? Да?
Но ты не смог ему ответить, а лишь кивнул, и то едва заметно. Отец нахмурился, сказал:
– Ну вот, хоть так. Держи! – и подал тебе меч.
Меч был хорош; остер и по руке, и не тяжел, но и не легок – в меру. И поднял ты его…
Нет, выпал меч из рук! И сам ты на колени пал и выкрикнул:
– Рад я, отец! Рад! Рад!..
Не удержался – зарыдал, как чадо малое, как женщина, как смерд. Отец схватил тебя за плечи, прижал к себе, молчал… и весь дрожал! Ночь была, тихо было в тереме, все спали. А ты, Всеслав…
Нет, не рыдал уже, а только слабо всхлипывал. Стыдно было, гадко на душе… И сладко, и покойно! Отец сказал:
– Плачь, сын. Завидую тебе, ты еще можешь плакать.
А через месяц прибыли гонцы от Ярослава. Он шел в Мазовию – на помощь Казимиру – и звал с собой, и обещал платить за каждый меч. И заплатил был, и не поскупился бы. Да вот сказал отец:
– Нет, не пойду. И сыну не позволю.
– А почему?
– Так. Не хочу.
И отпустил гонцов, и одарил их щедро. И ласков с ними был, напутствовал, шутил, передавал поклоны…
А после ночь не спал! Ходил по гриднице, выкрикивал:
