– Вот, сын, запоминай! Меня, будто варяга, нанимали! И кто? Мудрец этот, хитрец завравшийся. А Казимир? Чернец расстриженный, германцами приведенный и ими же посаженный. Он ляхам не король – находник. А посему не хочет Моислав ходить при Казимире – и отложился он, сел на Мазовии. И я при Ярославе не хочу. И не пойду я на мазур, мазуры – это те же полочане! Их душат там, нас душат здесь. И пусть не тешит себя Ярослав, что, мол, в другой раз посулит вдвойне, и я приду, а то и прибегу к нему, встану у стремени. В другой раз. Ха! В другой…
Да только вот другого раза не было. На следующий год ушел князь Брячислав, совсем ушел. А ты, Всеслав, белее молока, вышел на площадь, встал под Зовуном и, задыхаясь, возгласил: «Отец мой, а ваш князь, преставился и вас оставил мне, а меня вам. Хотите ли иметь меня за ради вас?»
Князь вздрогнул, поднял голову. Светло уже, пора вставать. Князь потянулся, сел на лавке. И сразу в груди защемило! Угар, подумал князь, плохо топили. Или опять дрова не те. А что! Стар стал Игнат, берет всё, что дадут! Или зачем сразу напраслина? Нет, так нельзя, подумал князь и положил руку на грудь, прямо на крест…
А оберега рядом не было! Князь сразу всё вспомнил, поморщился. Два дня прошло, горько подумалось, и настает день третий – из семи. И третий ангел вострубил, и сорвалась с неба звезда, а имя той звезде полынь. Да, знаю я, стезя моя пришла к концу, но не ропщу я, Господи, а заклинаю: прими меня во всех моих грехах и осуди – но только лишь прими. Так нет же – как на казнь! Иду…
И он оделся, подошел к божнице, преклонил колени и поспешно прочел «Верую», встал, вышел в гридницу.
Стол был уже накрыт, Игнат стоял возле стола…
А у двери Батура! Да как он смел сюда войти, гневно подумал князь. И как это Игнат его сюда пустил?! Хотя… Тут, может быть…
Князь промолчал, кивнул Батуре, сел, придвинул мису. Ел, не спешил. Да и зачем, думал, спешить? Зло – это не добро, зло не спугнешь и не отвадишь. Зло терпеливо, оно подождет. А ты, пока оно стоит в воротах, успеешь приготовиться…
Да вот только к чему готовиться? Ночь прошла тихо, Игнат не будил, значит, видения не было. И, значит, тишь над Полтеском, над всей твоей землей от моря и до волоков!..
Но все-таки что-то не так! А вот что?! Всеслав сидел, низко склонивши голову, корябал ложкой, слушал…
Нет, такое не слушают – чуют; шкурой, нутром. Настоящий князь – это зверь от рождения, ибо жизнь княжья – это глухая ночь, лес, непроходимый бурелом. Там ни луны тебе, ни звезд, а дождь только прошел – и смыл следы. Тихо в лесу, лишь с веток капает – кап, кап… А ты лежишь, уткнувшись в душный мох и нож к щеке прижал, и чуешь, что он уже близко, сейчас подойдет. И вот уже действительно идет – ш-шух, ш-шух – это шаги. Они слышны отчетливо, а самого его пока не видно. И молишь ты: Пресвятый Боже, я весь в руце Твоей, склонись ко мне…
Всеслав доел, отставил мису и утерся рушником. Батура поднял голову, ступил было вперед… Но князь свел брови – и Батура замер, сказал только:
– Князь!..
– Знаю, знаю! – перебил его Всеслав. – Что, началось уже? Идут?
– Нет, пока только поднимаются. На Великом Посаде все вместе сошлись. А на Окольном врозь, по улицам, и не везде еще. А на Заполотье пока тихо…
Батура говорил чуть слышно, будто нехотя. И князь под стать ему спросил:
– А мутит кто?
– Да кто их разберет?! Все мутят, – Батура мотнул головой и, помолчав, сказал в сердцах: – Осатанел народ! Совсем! Онисим-староста… Ну тот, с Горшечной, конопатый… Так он орал, как зверь, рубаху в клочья рвал. И верят же!
– Чему?
– Да всё тому же, князь, вчерашнему. А что ты у владыки был, что он тебя благословил – им это тьфу и растереть. Им и владыка – тьфу! Погрязли.
– Да, – и Всеслав кивнул, – погрязли. А что владыка?
– Заперся. Они к нему пришли, он не открыл. Звали к себе на ряд, не вышел. Стали хулить, и на хулу не отзывается. Так и ушли они, Бог его спас, отвел.
– А что…
– Любим? – спросил Батура и ощерился. – Любим Поспелович изволит почивать! Так и сказал им всем с крыльца: я, мол, вчера у князя был, у господина нашего, и до того наугощался, что брюхо по сей час болит! И голова трещит, и плечи ломит, и холку в кровь содрал – ярмо-то без привычки!
– Так и сказал? – тихо спросил Всеслав.
– Так, так! И, поклонившись им, ушел.
– Пес.
– Пес и есть. И надо пса учить, пока не одичал, пока…
– Цыть!
Батура замолчал. Князь встал, сказал:
– Иди. Скажи своим, чтоб хорошо смотрели. А я пока… – и замолчал, задумался.
Батура поклонился и ушел. Князь повернулся к Игнату, спросил:
– Как там, внизу?
– Сидят, – сказал Игнат.
Всеслав прислушался… и усмехнулся.
– Тихо сидят! – сказал.
– Как велено.
