Всеслав кивнул. Вновь сел. Взял ложку, повертел ее и положил на стол. Вот так-то, князь, гневно подумал он, тихо внизу! Но, может, это хорошо. Вот крестный твой, он тогда как уходил? За день до той, последней битвы, к нему Торгильс пришел и говорил, что, мол-де, он и сыновья его и его люди готовы положить за него головы, пусть он только велит. А крестный перебил его, сказал: «Нет, бонд, сегодня у меня и без того довольно войска, а ты лучше послужишь мне вот как: завтра придешь и уберешь с поля погибших, а с ними и меня, если Господь так пожелает». И пожелал Господь, такая у него была планида. А у тебя? Да еще только третий день идет, еще четыре впереди! Так что пусть чернь рядит себе, кричит, а ты еще много успеешь! Послы приедут, сыновья, ты скажешь им… Вот только что скажешь? И кому? Кто будет твоим Торгильсом? Среда придет – и здесь, на этом же столе, тебя положат, обрядят, а после кликнут – и придет Иона, и приведет с собой…
Но то когда еще – через четыре долгих дня! Зачем так далеко загадывать?! Князь усмехнулся, тряхнул головой, посмотрел на Игната. Игнат, склонившись у печи, подбросил дров. Потом еще, еще. Всеслав сказал:
– Окстись, Игнат. Бережку пожалей!
Замер Игнат. А князь сказал насмешливо:
– Изжаришь ты его! А как нам без Бережки?!
Игнат пожал плечами, встал. Немного помолчав, сказал:
– Самим бы не сгореть!
Князь тоже встал, сказал:
– Глуп ты, Игнат. Вот сорок лет смотрю я на тебя – и сорок лет ты глуп. Устал я, ох, устал!
И вышел из-за стола, и уже пошел дальше, к двери.
– Куда ты, князь? – испуганно спросил Игнат.
– Сойду на низ, к дружине. А ты пока на плечи приготовь.
– Князь!.. Князь!..
Но князь уже ушел, даже не оглянувшись. Дальше сошел на низ. Ступал мягко, как зверь. И вот пришел, и осторожно глянул, увидел, как сидят они, лежат: Ухватый, Хром, Бажен, Митяй… И тут же младшие, и отроки. Немного их. Зато у них не бедно! На лавках, на столе – ковры ромейские богатого узора, и там же, на столе, кувшин серебряный, и ложки – серебро, и кубки, мисы, блюда тоже. А дух какой – кислый, тяжелый, бражный! И печь чадит. А им хоть бы что! Даже больше – Копыто сидит у огня, строгает щепочку и говорит:
– …И вот мотало их три, восемь, сорок дней. Ну, думали, конец. И вдруг…
И тут князя заметили! Сразу вскочили вразнобой! Вараксу крепко повело; значит, опять набрался. Да что уже теперь! Князь поднял руку – мол, садитесь. Они сели. И сам он при пороге сел. Копыто снова принялся строгать, молчал, недовольно посапывал. Тогда князь повторил:
– «Мотало сорок дней». А дальше что?
Копыто сразу оживился.
– А дальше? Щас… А дальше было вот что. На сорок первый день море вдруг успокоилось, и видит Ян – впереди, перед ними, гора. Ну, он и приказал: «Гребите!» И они гребут. Гора все шире, выше по-над морем поднимается. Полдня гребли… И догребли. И видят – прямо на горе, на берегу… А берег там – стена стеной, сплошь дикий камень, а на стене этой – лик, Деисус. И этот лик нерукотворный. А на горе, нет, за горой уже, поют, и музыка чудесная. А дух от той горы стоит – как благовоние. Тут оробели они все и шапки поснимали. А солнце уже за полдень склоняется, а море тихое и гладкое, и синее как небо. Ян «Отче наш» прочел…
Копыто замолчал, отбросил щепочку… Да от нее уже почти что ничего и не осталось…
Бажен вздохнул, сказал:
– А дальше что?
– А дальше? Вот как было… Вот… – и тут Копыто задумался…
– Брехня это! Брехня! – Ухватый встал, ударил кулаком об стол и гневно продолжал: – Да кто это тебе поверит, чтобы вот так вот, на ладье, взял да и в рай приплыл?! Бре-хня! – и сел.
– Брехня? – Копыто зло прищурился. – Ну, может, кому и брехня. Свинье, ей что ни говори, а всё брехня!
– Что?! – и Ухватый вновь вскочил…
– А то. Свинья ты, говорю. Кощун! Ух-х, как ты мне!.. – завыл, не выдержав, Копыто и, озверясь, за меч!
И Ухватый за меч!
– Цыть, петухи! – громко прикрикнул князь. – Успеется еще, успеется!..
Только какое там! Схватились! И если бы не Хром да Бажен да Митяй да…
Чуть сдержали их, разняли и усадили по разным углам. Ухватый зыркал зло, шипел едва ли не по-змеиному, а Копыто был красен, подскакивал и угрожал:
– Тварь! Гадина! Да я тебя, налим…
– Цыть! – крикнул князь и вызверился так…
Что все враз онемели и притихли. А князь прошел к столу, сел во главе его и осмотрел дружинников. Затем задумчиво – намеренно задумчиво – сказал:
– Не знаю я. И вы не знаете. Никто не знает да и не узнает, так надо в рай идти или не так, по морю или посуху… А, может, и совсем не в рай нам надо! Вон Бус про ирий говорил, реку молочную, кормилицу Земун… Не знаю! Но если вы и дальше так будете, чтобы чуть что и сразу за мечи, так скоро все уйдем и скоро все узнаем, как в рай и как в ад! Не верите? Так вон, – и он кивнул на дверь, – небось, уже слыхали, что там? То-то же! А посему… Пока там не утихнет, не остынет, вы чтобы обо всем ином забыли! Я так велю! Я! Я! Ваш господарь! – и кулаком об стол! И заплясали миски, чаши, кубки! Звон! Треск!
Молчат. Вот то-то же! И князь спросил уже спокойнее:
– Ворота как?
