– Надежные, – откликнулся Митяй и, помолчав, добавил: – Ну а бояре градские, там так: за Тучей посланы, и Туча собирается, и, может, уже даже вышел. А вот Горяй… Горяй еще с утра сидит, обложен, но, говорит, если чего – и он сразу придет, пробьется. Ему, сказал, холопы не помеха. И все мы, князь, с тобой, ты не смотри, что…
– Так! – сказал князь. – Так, хорошо. К вам еще Туча и Горяй, значит, мечей еще с полсотни будет. А Хворостень, он как, откликнулся? И сколько он приведет?
– Не знаю, князь, – мрачно сказал Митяй. – Ждет Хворостень, молчит. Всё нюхает!
– Вот как!
Князь встал, долго стоял, смотрел… пустыми, мутными глазами… Ох, Хворостень, гневно подумал он, ох, пес поганый! Ох, говорил Иона: «Не верь, князь, кощунам, ведь предадут!» И так и есть! Да их здесь, кощунов – вон и Ухватый, пес, вон и…
А, что теперь! Князь очнулся, тряхнул головой, повторил:
– Вот как! – зло хмыкнул и сказал. – Ну что ж! Пойду и я, как Хворостень, понюхаю!
Митяй вскочил…
– Нет, сядь! – грозно велел ему Всеслав. – И всем сидеть. И чтоб… Митяй, ответишь головой! Ведь я не в рай иду – вернусь!
Вышел в дверь, на крыльцо, закричал:
– Игнат! Шапку, корзно, оплечье!
А меч был при себе. Князь без меча – это как баба без платка: бесчестье!
И опять мимо Софии, мимо Зовуна, мимо конюшен. Перед воротами князь придержал коня, дал знак – и побежали открывать. Открыли… Нет, только чуть приоткрыли. А как ты выехал, так за тобой сразу закрыли. Вот псы дрожащие!.. А ты зато слепец! Один, без шлема, без кольчуги, без щита – как рак линялый. Князь гневно хмыкнул и тряхнул уздечкой, цок-перецок – и миновал мостки, спустился косогором. А дальше по Гончарной, рысью, шагом, после снова рысью. То сушь, то грязь, то лаги разошлись, то сгнили. То цоканье, то хлюпанье. Грязь, теснота, помои, смрад. Да, столько лет уже с тех пор прошло, а мать и по сей день права, и еще как права: и улицы там, в Киеве, ровней и чище, и народ богаче, расторопней. Кто строит град? Не князь – вы сами его строите, а после за ним смотрите. Вы, люди меньшие, черные! Вон сколько вас, глазеете. Еще вчера все по щелям попрятались, таились, а нынче вон как осмелели! И вон как уже скалитесь! А чтобы кинуться, так духу еще не хватает! И – по Гончарной, после на Кузнецкую, под горку, рысью, а потом в намет, снова рысью, а после совсем шагом… В грязь! Хлюп, хлюп копыта, хлюп. А в Киеве…
Про то и Кологрив тебе рассказывал, и брат, а сам ты никогда там прежде не был. Да и отец в свои последние годы туда не хаживал, хоть дядя его звал… Да не так уже и звал, ибо не тот уже был дядя, не один. Владимир, старший сын, был посажен им в Новгород, а Изяслав в Чернигов, Святослав в Переяславль, Всеволод в Смоленск. А Вячеслав и Игорь, младшие, пока держались при отце. И дочерей еще не разобрали. Генрих Германский, говорят, брал Анну, старшую, но дядя ему отказал. А может, и германец усомнился, передумал и брать ее не стал – как знать, разве кто про это правду скажет! Но то, что Ярослав силен, что перед ним робеют, и то, что Киев-град велик, богат, красив – вот это правда! Но ведь и ты, Всеслав, тогда юн, дерзок был – тогда еще на многое надеялся, всё еще казалось впереди. Умер отец, ударили в Зовун, ты вышел к ним на буевище, и вече объявило тебя князем. А после прибыли послы от Казимира Ляшского, от Моислава Мазовецкого, и от литвы… А также и от дяди Ярослава – и эти поднесли тебе богатые дары и зачитали грамоту, в которой дядя кланялся тебе как равному и звал к себе на ряд, а ты, как и отец, собрался отказать ему и не поехать… Но бабушка сказала тебе «Нет!», потом еще сказала, и еще… И ты сказал: «Быть по сему!» – и отпустил послов, а там и сам скоро собрался. И вот уже твои ладьи бежали по Днепру всё ближе, ближе к Киеву. А вот… «Смотри! – кричат. – Смотри!» Ты встал и посмотрел из-под руки; ты, князь Всеслав, сын Брячислава, Изяславов внук и, значит, старший по Владимиру, по прадеду, крестителю Руси, и, значит, чьё всё это, а?! Чьё, князь?!
…Шум! Гам! Князь очнулся и глянул вперед. Да, так оно и есть: это толпа стоит перед посадничьим двором. Они стеной стоят, но еще тихо, молча. И без мечей пока, без топоров. А если так, то и страшиться нечего! Князь усмехнулся – широко, по-волчьи – и не стал удерживать коня, но и не понукал его. Толпа притихла, замерла. Цок-перецок копыта, цок. Вот пятнадцать шагов до толпы, вот десять, пять…
Всеслав рванул узду! Остановил коня и соскочил – легко, как молодой. Пошел на них, коня вел в поводу, смотрел перед собой – насквозь, в толпу…
Не устояли они, дрогнули! Молча, суетливо расступились. Всеслав прошел через притихшую толпу, вошел во двор и отшвырнул узду – не глядя, – и кто-то подхватил ее, увел коня. А князь пошел к крыльцу, он не спешил, толпа молча валила следом. И вот он подошел, и вот уже даже вступил на нижнюю ступень…
Но подниматься не стал! А грозно топнул сапогом! Еще раз топнул. Мимо него побитым псом Ширяй взбежал наверх и сипло, злобно выкрикнул:
– Где честь, болваны?
Там, наверху, забегали, засуетились…
