А князь стоял, смотрел по сторонам – лениво, чуть прищурившись, надменно. Толпа сопела за спиной, дышала жарко, дожидалась.
– Честь! Честь! – кричали наверху.
Нашли-таки. Сбежали, раскатали. Князь поставил сапог на ковер, усмехнулся… И начал подниматься по крыльцу. Ковер был мягкий, затхлый, битый молью. Ковер был и в сенях, ковер был и в клети, ковры были и в трапезной светлице. Там, уже в трапезной, князь сел за стол – под образа. Тотчас вошел – едва ли не вбежал – слуга, подал вина. Князь пригубил, причмокнул и сказал:
– Довольно.
Слуга ушел, унес с собой вино. Князь удивленно поднял брови. Хотя, тут же подумал, может, так оно и правильно, рачительно…
Дверь скрипнула! Князь вздрогнул, обернулся. В дверях стоял Любим; Любим Поспелович, степенный полтеский посадник, пять… нет, уже шесть лет народу угождает, а князю служит, а владыку чтит. В трудах всегда. Вот и сейчас только прилег после обеда, Одрейко-раб Псалтирь ему читал, а он сладко подремывал. Но коли князь явил такую честь, что даже пришел навестить, то разве улежишь?! Вот и стоит посадник перед господином: в длинной, богато вышитой рубахе, златой цепочкой подпоясанный, румяный, сытый, в берестяных ступанцах. Шаги в них мягкие, звериные – ведь даже он, Любим, гора горой, а ходит в них как кот. Вот, подошел, сел и уперся брюхом в стол. И смотрит преданно, доверчиво. Ну-ну! Урвал, сглодал – и ластится, как будто ничего и не было, как будто он и ни при чем, а он чего, он слыхом не слыхал.
– Вот что, Любим, – сказал Всеслав, – давай без кривотолков. Ты на меня пошел, я знаю.
И он сказал это тихо, без зла, как равный равному…
А зря! Ибо Любим сразу глазами застрелял, развел руками и едва ли не запел:
– Ой, что ты, князь! Да я бы никогда! Да вот те крест! – перекрестился. – Да я, да ты же сам тому свидетелем…
– Любим! – и князь хлопнул ладонью по столу. – Я не за тем пришел! – и встал, и лавкой загремел…
Тут и Любим враз почернел, вскочил и рявкнул:
– Князь!
– Что «князь»?! – вскричал Всеслав.
– А то… – посадник замолчал, а после шумно выдохнул, сказал: – Погорячился я. Не время еще, князь. Давай-ка лучше сядем. В ногах правды нет.
Они сели. Помолчали. Потом Любим, не утерпев, заговорил – хоть тихо, зато твердо:
– Нет, князь! Я на тебя не шел. И не учил идти. Я их, наоборот, удерживал. Да, вот те крест, удерживал! И говорил я им, и говорю… и буду говорить: еще не время, погодите. «Как? Почему?!» – кричат. А я им говорю: «А потому, что господарь и так уже одной ногой в могиле. Таких подталкивать – это великий грех. Так что дождитесь, говорю, он скоро сам сойдет. И что он вам, говорю. Молчит, гниет за стенами. И пусть себе гниет! А вот когда снесем его да отпоем, тогда все и решим!» Вот так я говорил, и говорю, и буду говорить, пока ты жив!
И Любим замолчал. Весь побелел, но глаз не отводил. Крест стиснул в кулаке, не отпускал…
Князь эхом повторил:
– Решим… А что решим?
– А то, что, князь… – Любим даже закашлялся, немного помолчал, а после еще злее продолжал: – Довольно ты, князь, правил. Полсотни и еще семь лет, это куда уже больше! Так что потрудился ты и за себя, и за сынов своих, за внуков, за весь род. Не надо нам больше князей, мы устали! Поэтому как только ты… Как только приберет тебя Господь, так мы князей больше выбирать не будем, а будем только сами по себе. Значит, тогда у нас будет вот так: как вече порешит, как Зовун отзвонит, так тому и бывать. Вот, князь! Как на духу тебе сказал!
Замер Любим, окаменел и ждет, что князь ответит. Князь молчал. Долго молчал. А что тут было говорить, сердито думал князь, когда и без того все уже сказано? Вставай да уходи! Да только уходить нельзя. Побитым – нет, ни в коем разе, уж лучше мертвым лечь, им, мертвым, всё равно! Вот и сидел князь, не вставал, смотрел на Любима… и думал: да, без кольчуги я, без шлема, без щита, есть только меч, так я сейчас его мечом… И вздрогнул! Нет, Всеслав! О чем ты?! Четыре дня тебе всего осталось. Терпи, чего уж там, ведь сам же напросился. Вставай, иди, пусть плюют тебе вслед. Плевали ведь не раз. И уходил ты. Бегал. Бес рвал тебя, зверь грыз, и сам ты – зверь. Зверь зверем!..
И побелел – как смерть – Всеслав! Спросил не своим голосом:
– Так, говоришь, неймется им?
– Неймется, князь, – кивнул Любим. – Кричат: «Сейчас! Немедля!» А вот смотри: пришел ты – и они тебя не тронули. Колдун ты, князь!
– Колдун, колдун, – сказал Всеслав задумчиво. – Не тронули… Но завтра, думаю, уже не стерпите, подниметесь. Ну что ж, тогда я завтра жду. Всех. На Великий Ряд!
Князь встал, пошел к двери. Любим сидел не шевелясь – сил не было; он после говорил: «Будто ножом меня! Под дых!..»
А князь сошел с крыльца – толпа сразу отхлынула – и вышел со двора. Вверх по Кузнецкой, после вниз. То грязь, то сушь. Там лаги сгнили, здесь разъехались. Помои, смрад. А ты пешком идешь; князь да пешком – позор какой! Ну да чего теперь! Такой сегодня день…
– Князь!.. Князь! – послышалось из-за спины.
