Князь отмахнулся – голос стих. Только остались позади шаги да перестук копыт, да перестук, да перехлюп. Молчал Ширяй, уже не окликал, а просто следом шел, вел твоего коня. О чем он думал, пес, Любимов прихвостень, крикун? Зачем за тобой увязался? Ибо кто ты?! Сегодня князь, а завтра – в грязь!
Так по Кузнецкой они шли, так по Гончарной, так и взошли на косогор. Лишь на мостках Ширяй остановился, стегнул коня да понукнул – мол, дальше иди сам. Ворота приоткрылись – Всеслав прошел, следом процокал его конь, – и ворота опять затворились, заклацали засовами, затихли.
Придя к себе, князь повелел подать на стол и молча много ел. Встал…
Закружилась голова, в глазах стало темно, и он чуть устоял – и то лишь потому, что подхватил его Игнат. Игнат же и довел его до ложа, раздел и разул. Князь лег и попросил водицы, выпил. После еще немного полежал. А как только маленько полегчало, сразу сел. И сразу же потребовал ответ! Игнат привел Митяя, и тот сказал, что уже посланы за Тучей и Горяем, чтоб шли они, и скоро шли, и не одни, так? Так, кивнул Всеслав, потом спросил: а Хворостень? А Хворостень, было отвечено, отъехал на село, и всех своих увел с собой, но, может, это даже к лучшему, а то как бы не стал он за Любима, ибо тогда как быть?! Да, пусть хоть так, кивнул Всеслав, ушел – и хорошо. И ты иди, Митяй. Митяй ушел. После Игнат ушел. Князь снова лег, открыл «Александрию» и стал было читать, да буквы прыгали, глаза, как на ветру, слезились, он утирал их, утирал… Нет, не его это, подумал он, читать. Захлопнул книгу, отложил. Отец их тоже не любил; он говорил:
– Ложь все это, соблазн.
И все книги дедовы пожег. А дед, князь Изяслав, был книгочей, до книг большой охотник, собиратель. А после его младший брат тем же прославился. Потом он постарел, глаза стали не те…
Князь вздрогнул, положил руку на книгу. Да, вспомнилось, уже не те глаза были у дяди Ярослава. Стар уже был князь Ярослав Владимирович Киевский и сам читать уже не мог, когда ты в первый раз явился в Киев…
Сколько тогда тебе было? Пятнадцать, не больше. Но вече уже выбрало тебя, дружина на руках несла тебя к Илье, гремел Зовун, служил владыка. Потом ты держал ряд с послами Моислава Мазовецкого и обещал им выйти заодин на Казимира. Потом ты бил литву и замирял ятвягов. А вот в Киеве еще ни разу не был…
Но, наконец, пришел ты в Киев. Дядя встречал тебя как равного, под колокольный звон. Потом был пир. Там тоже оказали честь великую – ты сидел рядом с дядей, по правую руку. Ел, пил на серебре, из серебра. Стол был богат, от яств и питв ломился, а слуги все несли и несли перемены: и лебедей, и медвежатину, сохатину, и вина фряжские, ромейские, и яблоки печеные, и ягоды в меду… Несли сперва тебе отведать, а уже только потом всем остальным. Мало того: сам дядя тебя потчевал, подкладывал тебе да подливал, и здравицы все за тебя да за тебя говаривал. И величал тебя по имени и отчеству и деду – вот как тебя он чествовал! А кто ты ему был, если по совести? Внук брата его старшего и господарь малой нищей земли. Даже не земли – землицы… А всё равно слепцы тебе поют, гудошники, рожечники взыграли, плясуны в пляс пошли. А вот сама княжна Анастасия идет к тебе и подает вина – с поклоном: отведай, господарь…
А ты молчишь, как волк, губы кусаешь. И так же по-волчьи смотришь в сторону – чтобы только не смотреть на ту, которая с тебя глаз не спускает. А в тех глазах… Змея она, змея, вот что ты тогда думал! И еще: пусть мед ее в глазах, но яд на языке! Так и отец тебе о ней говаривал, и бабушка. Вот встать бы да сказать ей, кто она такая!..
Нет, князь, сиди и молчи, думал ты сам себе. И вспоминал, как бабушке божился, что про змею ни словом не обмолвишься. И так и должно быть! Ведь князь на то и князь, что нет у него ни отца, ни матери, нет горя своего, нет радости своей, а есть только земля, и только о своей земле он печется. Вот как дядя! Он пьет чашу за чашей, а разве вино ему в радость? Вон побелел как, сморщился! Также и пение, и пляс этот, и те слова, которые им уже сказаны и еще будут сказаны, они ему как камни тяжкие да раскаленные. Но дядя говорит! И пьет! Завтра весь день будет хворать…
А змея усмехается. Смотрит на дядю, на тебя. Пусть себе смотрит, щурится! Только ты на нее не смотри. Князь, опусти глаза!..
Да ты их и не поднимал. Пил – губы лишь мочил, молчал, всё ждал, когда же это кончится!
И вот, наконец, кончилось. Встал от стола князь Ярослав Владимирович Киевский, Хромец, Хоромец, Мудрый, Переклюка – встали и все остальные. Замолкло пение, утихли игрецы, застыли плясуны. Все потянулись вон; без шуму, толкотни: мужи хоробрые, купцы набольшие, бояре, тысяцкий, княжич Вячеслав и княжич Игорь, и княжны: вначале – младшая, Анастасия, а следом средняя, Елизавета, а после уже Анна, старшая. Анну потом сосватают за Генриха Французского, Анастасию за Андрея Угорского, а Елизавету за Харальда Норвежского. Вот там, в Норвегии, у Харальда, у брата Олафа, ты еще погостишь, попируешь.
