Только это когда еще будет! А нынче ты сидишь у Ярослава, в Киеве, пир кончился, ушли княжны. И вот только теперь уже… она… из-за стола встает и руку подает, князь киевский целует эту руку, а она смотрит на тебя. Ты сразу опустил глаза, сложил персты для крестного знамения. Она негромко засмеялась и сказала:
– А как похож! Ты посмотри!
– Да, – согласился старый князь, – похож. Вот только мы с тобой уже не те. Ступай, душа моя, ступай.
– И… уступаю я, – смеясь, ответила она.
И вышла вон. Не шла – будто скользила. Улыбалась. Отец, если о ней вспоминал, сразу чернел и говорил: «Ей в глаза смотреть нельзя. Потому что она тогда твою душу высасывает. Особенно когда смеется. Вот тогда, кажется, убил бы ее! А не можешь. Ведьма она. Змея!»…
– Сядь, брат мой. Сядь!
Ты вздрогнул и очнулся. Увидел: не отец перед тобой, а дядя Ярослав. Он грустно улыбается и снова говорит:
– Сядь, сядь.
Ты сел. А дядя, дедов брат, снял шапку и огладил редкие, с проплешиной волосы, после задумчиво сказал:
– Идут года! Вот ты уже, внук брата моего, мне брат. Отец про деда сказывал?
– Нет, не любил.
– Так-так, – и Ярослав смиренно сложил руки, тяжко вздохнул и посмотрел куда-то вверх, во тьму, а после тихо, словно сам себе, сказал: – А зря! Брат Изяслав был настоящий князь. И кабы он себя не уморил, сейчас сидеть бы ему здесь. Ему – не мне, уж я-то это знаю. Даже отец наш перед ним робел. Но, видно, такова была планида Изяславова – он раньше всех ушел. Эх, брат мой, брат!
И, покачавши головой, задумался, застыл князь киевский. В его глазах, как в неживых, даже свеча не отражалась. Да он уже и не дышал! Ты тогда испугался, подумал: Пресвятый Боже, жив ли он? А если он не жив, а вас здесь только двое, то кто потом поверит, что это не ты? Ведь на тебя тогда…
Ф-фу, слава тебе, Господи! Очнулся Ярослав! Головой тряхнул, усмехнулся и сказал:
– Стар стал. Ох стар! Сонлив, забывчив. Сыновья уже смеются, говорят, что, мол, пора мне на покой, а они сами с Русью справятся. Да только что их слушать? Это же у них только слова. А где их дела? Вот то-то и оно! Срам да позор, а не дела! Вот даже старшего возьми, Владимира. Пять, десять лет сидел он в Новгороде, правил, чудь, вепсов замирял. И прочих. Да только что их замирять?! На них ума много не надо. Но возгордился мой сынок, большую рать собрал и как я ни удерживал – ушел!
Ярослав улыбнулся. И ты улыбнулся. Ибо кому это было не ведомо, что это он сам и посылал Владимира на ромеев?! Но если он сейчас так говорит, то пусть и будет так. Ты промолчал. А дядя продолжал:
– Да, и ушел сынок, гордыня увела его. А кто привел его обратно? Срам да позор, больше никто! И войско мой Владимир уложил, пожег да утопил, и сам чуть уцелел, чуть откупился… И то! Он, что ли, откупал себя? Отец и откупал, старик ленивый. В такие-то годы я, брат, ромеям кланялся, чтобы отпустили они сына моего. Вот, дожил я! Всё за грехи мои! – а после тихо, с придыханием спросил: – А ты-то как? Тихо? При бабушке?
Ты промолчал, но и глаз не отвёл. Дядя, теперь уже насмешливо, сказал:
– Молчишь, и уже хорошо. Ведь знаю я: и ты туда же. Стариков не слушаешь. Вот Моиславу помощь посулил. А зачем? Кто твой Моислав на Мазовии? Никто, холоп; при Болеславе был простым дружинником. А ты? Ты – настоящий князь, по рождению, и Полтеск – отчина и дедина твоя, по праву. Так, поди, и бабушка рядила. Ведь так? Так, а?
И затаился дядя, смотрит не моргая. Все говорят, что прежде были у него другие, карие глаза, а нынче они рысьи, желтые… Но нет в них зла! И голос – мягкий, вкрадчивый:
– О, бабушка! – сказал. – Отец твой Брячислав и дядя, тезка твой, Всеслав, тогда были совсем еще младенцы, когда Вячеслав к вам пришел. И Вышеслав, это братья мои. Они хотели их ссадить, и бабушку ссадить, а Полтеск забрать под себя. Но бабушка сидела, запершись за стенами. Неделя, две прошло. Братья разгневались, решили Полтеск сжечь. И так оно и было бы! Как вдруг, уже не знаю почему, брат Вышеслав, а он у нас был самый старший, мне утром говорит: «Пойди и еще раз скажи Сбыславе: пусть отворяет град, иначе хуже будет!» Я пошел. И пришел. А бабушка твоя сидит, прядет куделю. И сыновья при ней – играют на полу. Я говорю: мол, так и так, смирись, сестра. А бабушка в ответ: «Зачем? Всё в руце Божьей. Был Полтеск сам собой – и будет. А Вышеслав, чтоб понапрасну не грозил…» Р-раз! – порвала куделю! Я оробел, спросил: «К чему это?» А бабушка: «А вот как вернешься к нему, так увидишь». Я онемел тогда, окаменел. А бабушка опять к прялке потянулась, опять куделю тянет, говорит: «А это – на тебя, брат Ярослав. Или пока погодить?» «Да, погодить!» – шепчу. А бабушка: «Ну, если погодить, так ты иди пока и с градом говори. У нас здесь, в Полтеске, всё град решает, а не я!» И я пошел, ударили в Зовун, и всё, что град хотел, я подтвердил, а к братьям в стан вернулся… И вижу: Вышеслав лежит и встать не может. «Вот, – говорит, – вдруг что-то ноги отнялись!»
Тут замолчал брат Ярослав и долго на тебя смотрел, потом спросил:
– Так было, да?
Ты согласно кивнул. Ярослав опять заговорил:
