– А Вышеслав, брат мой, еще три года полежал и тихо помер. Опять же вышло по Сбыславе! Ибо когда мы с градом подписали грамоту и я уже собрался ехать в Киев к батюшке, Сбыслава призвала меня к себе и говорит: «Вот видишь, брат, всё в руце Божьей! Был Полтеск сам собой – и будет. Так будет и тебе. Рожден ты князем – будешь князем. И сядешь в Киеве». Я засмеялся и сказал: «А как же Вышеслав? Он же старший». «А Вышеслав, – сказала твоя бабушка, – скоро умрет. И прочие умрут – кто в грехе, кто в святости. А ты, брат, будешь жить и сядешь в Киеве. Там помянешь меня. Ведь помянешь?» И я, как глянул на нее… сразу поверил ей! Вот крест! – Тут Ярослав перекрестился и продолжал уже чуть слышно, шепотом: – Но не радость, страх меня обуял. Не знаю, брат, но словно кто меня за горло взял и стал душить… Вскочил я и кричу: «Сестра!..» А! – Ярослав махнул рукой и, помолчав, сказал: – Вот так-то, кто в грехе, кто в святости: Борис да Глеб, те в святости, а Святополк в грехе. Страшна она, Сбыслава, ох страшна! Как смерть… Да только что ты в смерти понимаешь! А доживешь до моих лет и вспомнишь бабушку – но поздно уже будет.
Он замолчал, склонил голову, сгорбился. Вот как скрутила его бабушка! Но это еще что, подумал ты тогда. А если бы он знал, о чем она тебе еще поведала! И не о мазурах это, не о Моиславе. Что Моислав?! Да, гневается бабушка, да, говорит, зачем нам распри ляшские, гони ты их, послов, и не ходи в Мазовию, ибо чуть что – за Казимира встанет Ярослав, а кто тогда за нас? Литва?!
Встал Ярослав, сказал:
– Вот так-то, брат, всё за грехи наши… – вдруг усмехнулся и спросил: – А Киев часто тебе снится?
– Нет, никогда. Зачем? – и ты пожал плечами, и тоже встал. – Да и впервой я здесь.
– Ну, значит, еще будет сниться, – сказал, все так же улыбаясь, Ярослав. – Вам, полочанам, этот сон…
– Брат! – гневно вскрикнул ты.
– Что? – удивился Ярослав.
– Так, ничего! Ведь ты мне брат?
– Да, брат, – и Ярослав по-доброму прищурился. – Ты князь, я князь, и здесь мы с тобой братья. Но, правда, сыновья мои – они тебе уже дядья. Так?
Не ответил ты, не смог; дух заняло, а то бы снова закричал. А Ярослав хлопнул в ладоши. Вошел слуга с огнем. И вы, два брата, дед и внук, пошли из трапезной.
Когда ты потом вернулся к себе, на Брячиславово Подворье, было уже совсем темно. Твоя дружина вся крепко спала – ведь пировали же. А ты ходил, садился, вновь ходил по горнице. Зачем ты здесь, так думал ты тогда, явился поклониться, встать у стремени? Так нет, ты ему равный, брат, он сам тебя так величает. А верит ли он этому или кривит душой и, как всегда, задумал переклюкать – так ведь не в том беда. А в том, что ты теперь и сам не знаешь, кто ты. Вот Киев: ты его увидел, а теперь… Закрой глаза! И что ты теперь видишь? Уже не Полтеск, не Двину, а только Киев! Значит, прав брат Ярослав, теперь лишь стольный град и будет тебе сниться! И будешь ты теперь всегда как раб, которому однажды посчастливилось сесть за господский стол, а после на всю жизнь… Нет-нет! Брат – он не раб, и братья все равны, и отчину пристало делить поровну – так издавна заведено! Вон как еще Мстислав, идя с моря Сурожского, говаривал: «Не дашь, брат Ярослав, – сам поищу!» И поискал: сперва разбил его у Листвена, а после сел в Чернигове, Русь по Днепру располовинил… И ты, Всеслав, пришел за тем же – поискать. Да оробел. И так всегда вы, полочане! Дед твой робел, отец робел, и что, и ты уже робеешь? А вы ведь старшие в роду по прадеду Владимиру! Так думал ты тогда. Ходил, садился, вновь ходил. Ночь шла. Как вдруг…
Ввели ее! А сами тотчас вышли. Она стояла у порога, улыбалась. Волосы у нее были длинные, и белые как снег, а брови начерненные – так и отец о ней рассказывал. «Змея!» – так говорила о ней бабушка. Ты отшатнулся…
А она сказала:
– Князь! Я к тебе пришла. Прими.
Ты не ответил, онемел. Стоял, не знал, что делать. Тогда она, княгиня полновластная, прошла и села под божницей. Улыбнулась. Свечу пальцем поправила, и пламя вспыхнуло ярче. Она сидела и смотрела на огонь. Она уже не улыбалась – была строга, задумчива, брови свела…
И вдруг, не поднимая головы, сказала:
– Сядь, князь!
Ты не посмел ослушаться и тоже сел к столу. Сел с краю.
– Нет! Сядь здесь.
Ты, как она велела, сел напротив. Стол, на столе свеча, огонь, а за огнем она. На голове ее сверкают самоцветы, глаза прищурены, блестят. Змея – и есть змея, подумал ты тогда. И так и хотел ей сказать…
Нет! Ты молчал тогда, оцепенев, боялся опустить глаза, но и смотреть на нее тебе уже было невмочь. Она чуть улыбнулась и сказала:
– А как похож! Представить не могла, хоть говорили, – и, помолчав, добавила: – Мать у тебя была красавица, лучше б в нее пошел. Зачем в него?!
Ты не знал, что ответить, молчал. Она вздохнула.
– Нет, я не корю, – сказала она тихо. – Не твой это грех.
– Грех? – удивился ты.
– Грех, – повторила она и кивнула. – Всякий человек рождается единожды, и всякому своя судьба. А если ты точно такой же, как он, то тебе будет и его судьба. А это грех – жить по чужой судьбе. Грех, чадо, грех…
