– Как зачем? – удивилась она. – Затем, что ты уже не чадо, князь, и должен знать, что такое любовь. Любовь змеи… Дай руку!
Дал – словно во сне. Ее рука была холодная, сухая, цепкая… И пусть! Тешься, змея, глумись, подумал ты тогда, так даже лучше для того, что ты задумал!..
А она это, может, почуяла? Так это было или нет, теперь уже никто не скажет, а остальное тогда было так: она вдруг удивленно посмотрела на тебя…
Но после упрямо тряхнула головой и громко продолжила:
– Да! Никого она тогда не принимала! И так было до тех пор, пока однажды ее люди не сказали ей, что совсем неподалеку, в усадьбе Торольва Гугнивого, остановился зимовать тот самый Харальд, который некогда…
Ингигерда замолчала, улыбнулась и сжала тебе руку так, что затрещали твои пальцы… И отпустила, опять улыбнулась. Сказала, глядя сквозь тебя:
– Да и действительно, сколько лет уже прошло после тех глупых зим, все уже давным-давно забылось! Сигрид поначалу тоже верила, что это именно так. Но уже на третий день, не выдержав, она призвала к себе Горма конюшего и приказала ему немедля ехать к Харальду и пригласить его на пир. Харальд приехал в тот же день. Так как он совсем недавно вернулся из удачного похода в восточные страны, то он привез с собой великое число даров. Сигрид с благодарностью приняла их, а после проводила Харальда и его людей к пиршественному столу. Люди конунга много пили и ели в тот вечер, но их еще усердней угощали. А Харальд и Сигрид сидели на престоле и, смеясь, вспоминали те две холодные и бесконечные зимы, когда они оба были еще так глупы! А после, все так же смеясь, Сигрид проводила Харальда в опочивальню, где было загодя приготовлено высокое ложе с пологом из драгоценной ткани и укрытое златоткаными покрывалами. Харальд был сильно пьян, пьяна была и Сигрид, а вино в их крови – как огонь, а огонь – это юность, Всеслав! Ты слышишь? Юность!
Ее рука опять впилась в тебя – да так, что ты невольно вскрикнул.
– Князь, что с тобой? – спросила Ингигерда, не разжимая своей хватки. И облизнула губы, улыбнулась, вся подалась вперед…
Но ты рванул что было сил – и вырвал свою руку. Сжал и разжал кулак. Глухо сказал:
– Ну, говори же ты! Я слушаю.
– Да, да, – она тряхнула головой. – Да, говорю… Итак, вино – это огонь. Огонь сгорает, остается один пепел. Когда конунг заснул, она ушла к себе. А утром все опять сошлись к столу, и Сигрид спросила, хорошо ли им здесь. Харальд ответил, что ему до того хорошо, что он намеревается остаться здесь навсегда. Здесь! Навсегда! Не опускай глаза! Смотри!
Ты смотрел. И чувствовал, как у тебя кружится голова…
А Ингигерда продолжала тихо, злобно:
– Он захотел остаться навсегда. А Сигрид засмеялась и ответила: «Конунг, ты пьян и глуп! Ты разве мне ровня?!» Как ты, Всеслав, как раньше твой отец…
Она запнулась, побелела, но тотчас же тряхнула головой и продолжала жарко, торопливо:
– Харальд разгневался и приказал своим людям немедля собираться в дорогу. И, даже не заезжая к Торольву, направился в Норвегию. В ту зиму сельдь подходила к берегам по всей стране, и ее было столько, что даже старики ничего подобного не могли вспомнить. Все говорили: это добрый знак. Как Волхов, повернувший вспять. Так, князь?!
Ты не ответил. Ты не мог ответить. Ты задыхался. Почему?! А Ингигерда – уже громче – продолжала:
– А Сигрид все ждала его и заклинала, чтобы он скорей вернулся, хотя и знала, чем все это кончится, ибо она была змея. Змея, Всеслав! Медведя можно приручить, орла. Даже из волка, если его посадить на цепь, можно сделать собаку. Змея же сбрасывает кожу, а вместе с ней все, что было в ее прежней жизни. Так было и с Сигрид. Когда Харальд весной опять явился к ней и опять стал говорить о женитьбе, Сигрид повелела отвести ему и его людям большой, но старый дом, убранство в том доме тоже было старое. А стол накрыли втрое лучше прежнего. И опять люди конунга много пили и ели, а Харальд и Сигрид опять сидели на престоле, Сигрид была весела и то и дело наполняла ему кубок, а потом, когда конунг и его люди крепко заснули, она вышла из дома и приказала завалить дверь и все окна бревнами и хворостом, и первой поднесла огонь…
А и действительно, подумал ты, огонь! Это огонь сжигал тебя! Рвал в клочья! Руки скрючивал! Кипящей кровью заливал глаза! Ты был уже не ты, а…
– Слушай! Слушай! – едва ли не кричала Ингигерда. – Слушай! Вот почему она его убила! И Олаф, крестный твой, бесстыже лгал, а может, просто не знал правды, когда рассказывал, будто его отец попал в ловушку, что это было подстроено по наущению датчан. Неправда! Змея сжигала свою кожу, вот и всё. Змее любить нельзя, змея – она и есть змея, змея – не женщина. Вот я; когда бы твой отец не отдал бы меня, увез с собой, я полюбила бы его… и убила! А так, Всеслав…
Она поперхнулась, закашлялась и замолчала. Пот катился по ее лицу, взгляд ее был мутен и неподвижен…
– Змея, – сказал ты тихо. – Да, змея. Ты не отца, ты мать мою убила.
– Я?! – вскрикнула она и отшатнулась.
– Ты! – закричал ты исступленно. – Ты! Все знаю! Пятнадцать лет молчала бабушка, а уезжал я – и она поведала!
