А потом у них подрос племянник Ростислав, сын их самого старшего брата Владимира, давно уже усопшего, и тоже начал требовать земли. Но посмеялись над племянником змееныши, ибо кто он такой, говорили они, он сирота, ему его отец удела не давал, и, значит, он безземельный, изгой. А чтобы он не заносился, чтобы знал свое место, они призвали его в Киев – поучить. Но убежал князь Ростислав за Степь, в Тмутаракань и там самочинно воссел. Змееныши ходили его ссаживать – отбился. Но он недолго там сидел – и года не пришло, как вдруг отравили его на пиру. Кто это его, как, зачем – об этом болтали всякое. Но это только слова! А дела тогда были такие: змееныши пришли в Тмутаракань, усмирили град и взяли его под себя. А племя Ростиславово, троих юных князей, увезли с собой в Киев и там держали как рабыничей. Смеялись меж собой змееныши: ну вот, теперь воистину лишь только трое нас на всей Руси, и наша Русь, и только нашим сыновьям она достанется – одним лишь им ее делить, одним лишь им всходить по Рюриковой лествице. Вот до чего слеп человек, самонадеян! Ибо пройдут, нет, волком пробегут года, и Ростиславичи – Василько, Рюрик и Володарь – своим дядьям еще припомнят! А после вырастет и Вячеславов сын Борис и тоже пойдет на дядьев. А Игорев Давыд, так тот и вообще – на всех! Вот когда будет смута на Руси великая! Ох, и великая! Ибо вон сколько будет на Руси тогда изгоев – не только одни вы, Рогнедичи.
Но только то когда еще случится! Пока же еще юны Ростиславичи, и юн Вячеславов Борис, юн Игорев Давыд. И ты, Всеслав, еще пока что крепко спишь, не снится тебе Киев, и Новгород не снится, и Смоленск. Сидишь ты в Полтеске сам по себе, один, и ходишь воевать литву, ятвягов, ты и варяжишь, у Харальда Норвежского пируешь. И как-то раз на пиру его жена, Елизавета Ярославна, вдруг сказала:
– Женился б ты, Всеслав. Вон уже сколько тебе лет, а ты все как волк. Ведь волк ты, говорят? – и засмеялась.
– Волк, волк, – гневно ответил ты и даже почернел. – Твоим братьям, змеенышам, на страх!
И, чаши, блюда разметав, встал и пошел к двери. Она тебе вослед:
– Всеслав! Ты что, Всеслав?!
А ты как шел, так и ушел! Только назавтра, поостыв, ты Харальду сказал:
– Прости. И впрямь я вчера был как волк.
Он мрачно улыбнулся и ответил:
– Все мы волки.
А что? А ведь он прав! Ведь кто есть мы, как не зверье поганое да кровожадное? А мним себя людьми. Христолюбивыми! И тщим себя надеждами, и презираем ближнего, и – вверх и только вверх! И забываем Моислава Мазовецкого. Князь Моислав, разбитый Казимиром, бежал и взят был пруссами, не раз уже обманутыми им, и те ему сказали: «Ты, князь, нас подбивал на брань, мы слушали тебя, шли за тобой, и вот мы здесь, внизу, в грязи, а ты опять к нам пришел? Вновь домогаешься высокого? Так получи!» И наклонили пруссы две березы, и привязали Моислава к двум вершинам…
И высоко взлетел князь Моислав! Нет, два Моислава взлетело. Вот как порой всё кончается. А ты, Всеславе, к Моиславу так и не пришел, так с ним заодин и не встал – а обещал не раз! Вот каково оно других-то попрекать. А сам?!
Вдруг зашумели внизу. Всеслав сразу вскочил, прислушался… Нет, понял, это не в тереме, а во дворе. Тогда он подошел к окну, встал так, чтобы его не видели, глянул во двор…
И сразу просветлел! Потому что увидел, что это Горяй привел Окольную дружину. Теперь они шумят возле конюшен, коней заводят, строятся. Всеслав считал: пятнадцать, двадцать… двадцать два меча. Значит, пробился Горяй через град. Или мирно прошел? Нет, вон они какие злые да веселые, значит, топтали. А если так, то вот оно и началось: Горяй уже пришел, привел своих, а скоро Туча подойдет и тоже приведет. А то, что Хворостень из града выбежал… Ну да и ладно! Митяева дружина да Горяева да Тучева – это и так уже большая сила. А у Любима силы нет! Конечно, можно град подбить и раздать им мечи… Только один дружинник стоит десяти, а то и двадцати посадских! Так что теперь, Любим, мы будем с тобой говорить по-другому! Заулыбался князь, стоял, смотрел в окно. А эти уже шли к крыльцу. Бажен Горяю что-то объяснял, тот его вполуха слушал, хмурился…
А все равно, думал Всеслав, Горяй и есть Горяй – на нем ромейская броня так и горит, и борода, усы – руда рудой. И сам боярин как огонь, зубаст, его науськивать не надо, а даже как бы самого тебя не цапнул! Князь усмехнулся. Да, бывало! В прошлом году от свеев прибыли, сказали: «Уйми пса своего! Сошел на берег, жег; чуть откупились мы». А что было ответить? Обещал. Они благодарили. Вот таковы теперь стали варяги! Как Харальд в землю лег, так словно все с собой забрал – и дерзость, и умение, и жар в крови. Кто Харальду Суровому наследовал? Да Олаф Тихий. Суровому Тихий, вот так! Ну и, правда, еще говорят, что при Тихом у них стало сытно: и сельдь шла к берегу, и хлеб родился хорошо, и вместо очагов обзавелись печами, и пол соломой устилали круглый год, а не только в холода, как раньше. А умер Тихий – и явился Голоногий. Тьфу! Вырождаются. Прости мя, Господи! Всеслав перекрестился.
