– Мать умерла из-за того, что ее белый волос душил. Белый, длинный, живой. Это не волос был, а змея. Он в шубе прятался. А бабушка нашла его и раздавила, да только было уже поздно. Вот…
И больше ты ничего не сказал – сил не было. Совсем! И ты подумал: вот как смерть приходит…
А она, змея эта, чужим, свистящим шепотом спросила:
– И этот волос – мой; так, да?
Ты коротко кивнул. Она задумалась, смотрела не мигая. Потом тихо сказала:
– Чадо! Чадо… Вернись, спроси у бабушки, зачем душой кривить? Ведь знает же она, чей это был волос, знает!
А после резко поднялась и вышла вон, и дверью хлопнула. Вновь стало тихо-тихо. А ты лежал бревном. Сперва и не хотел, а после захотел позвать – не получилось. Так и лежал ты, молчал. И думал, что сейчас умрешь и, может, это к лучшему…
Вдруг Кологрив вошел. Сел в изголовье, улыбнулся и сказал:
– Когда бы не она, не жил бы ты уже. Она да оберег. Да молоко… А я, винюсь, проспал тебя. Она и разбудила, растолкала. И говорит: «Беги, неси!» А я: «Да где же я его возьму?! И грех какой!» А она опять: «Беги! Не то помрет!» Я побежал, нашел. Теперь, князь, будешь долго жить, всех нас переживешь.
А ты лежал, закрыв глаза. Чуть облизнул губу… И сразу почуял его! Вот, значит, как, гневно подумал ты тогда, ты жив – и дальше будешь жить. Проснешься утром бодрый, сильный, сойдешь с крыльца и подадут тебе коня, поедешь к дяде, и он и словом не обмолвится, не улыбнется даже, как будто ничего и не случилось, как будто от тебя звериной не несет, как будто…
Нет, ни за что, подумал ты! И сразу же открыл глаза. И, как мог, громко сказал:
– Пора! Уходим, Кологрив. Домой.
– Да что ты, князь?!
– Пора, я говорю! Пора, пока не обложили. Дай руку! Ну! – и ты злобно оскалился…
И так вы и ушли тогда, как волки – ночью, скрытно. Вверх по Днепру, на волоки, потом вниз по Двине. Гребли, словно за вами кто-то гнался. Пришли…
Но все равно не успели. Нет уже бабушки в живых! Сожгли ее, насыпали над ней курган и тризну уже справили – она так велела. Владыку выгнала и причащаться отказалась. Сказала:
– Нет Того! И не было. Чужая это вера, пришлая. А посему хочу я отойти, как мать моя, как бабушка, как весь мой род!
Вот и сожгли ее, перечить не посмели. А отчего она так вдруг занемогла и в три дня умерла, этого никто не знал. Ты к ней ходил, стоял возле ее кургана. Весь день стоял, молчал. Потом пал на колени, спрашивал, молил, чтоб бабушка откликнулась, сказала, что змея лгала, чтоб все, что было в Киеве, ушло, как дурной сон, чтоб ты опять стал маленьким, чтоб жив был твой отец, чтоб брат вернулся, чтоб…
Но бабушка молчала. Ночь была тихая. Ты стоял на коленях и тоже молчал. Ты ничего уже не ждал и не просил. Ты знал, что ты теперь один из всего рода Рогволожьего, от Буса счет ведущего, один, как волк… Нет, просто волк, – ибо тот князь, князь-человек Всеслав, сын Брячислава, Изяславов внук, тот умер в Киеве, а этот там же и родился в ту ночь, когда змея поила его волчьим молоком. Да, волчьим, ибо только зверь мог ту хворь одолеть, волк беса жрал – и отступила смерть, и ты, князь-волк, родился. Спасла она, змея, тебя, жизнь тебе подарила. Теперь живи, князь, правь, но знай, что ты уже не человек, а волколак.
Но ты не хотел в это верить! И ты ходил по колдунам, по ведунам, и в храме каялся, и епитимью принимал, смирял себя… А зверь – он только дальше, глубже в душу забивался, скулил, царапался – и жил! Пустынник Ксенофонт принял тебя, долго выслушивал, а после сказал:
– Будь это бес, я бы изгнал его. А так… Живи, князь, мучайся. Господь терпел и нам велел.
И ты терпел. Молчал. Ходил на ятвягов, потом на литву. Потом ходил на море, там варяжил, рубился зло, искал Ее – да не брала Она. Тогда вернулся в Полтеск. И в первую же ночь – вот это, говорили, знак так знак! – сгорел Илья. Дотла. И прах отца и матери, и дяди, и деда – всё тогда по ветру развеяло. Ну вот, подумалось, теперь-то ты совсем один на этом свете. Кто говорил, что подожгли Илью, кто говорил, что молния в него ударила… Ведь ночь была, гроза! Поди теперь узнай. Утром стоял ты, князь, на еще жарком пепелище. Слез не было. Отец, ты вспомнил, говорил: какое это счастье – слезы. Да что теперь! И ты им всем сказал:
– Ну что ж, если ушел Илья, тогда придет София. Вот прямо здесь мы ее и поставим!
И было по сему – сошелся люд и ставили. Семь лет прошло – и поднялась она, красавица, Святая София Премудрость Божья. А дядя твой, князь Ярослав, мудреный переклюка, в тот год уже лежал в земле. Лежала и жена его – змея ли, нет, кто теперь это скажет. А сыновья их поделили отчину. Потом, как умер Вячеслав, переделили. Потом, за Игорем, еще переделили… И вот уже тогда, когда их только трое Ярославичей осталось, они сели крепко: Изяслав, как старший, – в Киеве, и Новгород тоже ему, а средний, Святослав, взял Волынь и Чернигов, а младший, Всеволод, любимый Ярославов сын, сидел в Переяславле, рядом с Киевом. Вот кто тогда Русью владел – только они, змееныши! И была тогда большая тишина.
