Но не договорил, махнул рукой, развернулся и пошел к себе. Да только как пошел! Всё видел, различал, а шел, как слепой. И ноги шаркали, и голова тряслась, и всё внутри горело. И ладно, думал князь, пускай себе горит, а догорит – и скорее заснешь.
Лег… Но не спал, конечно. А лежал, затаившись, и слушал. Но долго было тихо за стеной, даже просто очень долго. Потом, когда они, наверное, решили, что князь уже наверняка заснул, заговорили. Вот сейчас Туча говорит. А вот сейчас Горяй… Но слов не слышно. И не надо. Если решат уйти, как Хворостень, так пускай и уходят. А если же зарезать… Князь усмехнулся, посмотрел на печь. Безносая, небось, стоит за ней и думает: зря я так много обещала, он уже нынче мой!.. Или: и что с того, что обещала, да и потом я обещала только на словах, а крест не целовала! А если бы даже и крест, так ведь и Ярославичи покойные, когда сошлись при Рше, они же тоже целовали и клялись, и призывали: «Брат! Мы ждем тебя!», а он, овца…
Овца! Князь заворочался, гневно подумал: кому овца, а кому зверь. Вот, говорят уже: «Неволишь!» А чем, скажите, а? Да, видно, уже тем, что ты всё еще жив. А жить нужно свой срок и уходить, когда зовут! А ты всю жизнь ловчил, вертелся да выгадывал… И довыгадывал! Вот опять Туча говорит. А вот сейчас Горяй… Заспорили! А вот сейчас Она возьмет да передумает, нашепчет им да наведет, и ты, как сват, даже вскочить не успеешь, а только захрипишь…
Встают! Идут! Железо брякнуло…
Нет, обошлось – шаги свернули к лестнице. А вот пошли вниз и затихли. Тихо стало в тереме – совсем. Всеслав, таясь, перекрестился, и еще полежал и послушал. Но было, как и раньше, совсем тихо. Значит, никто не возвращается! Князь улыбнулся, еще раз перекрестился и подумал: так, может, встать, зажечь лучину, взять «Александрию»…
Но тут же подумал: нет, это дурная примета! Лег – и лежи, ибо скакать туда-сюда – это совсем не по-княжески. А тишина-то, тишина какая! Ночь, а тепло уже, весна. А той весной, когда взойдет песок… А ведь весной-то все и началось, но ты тогда того не знал, хоть сам все и задумал.
Да, точно такой же весной, как сейчас, недели за две до Ярилы-коновода, ты отправил к Гимбуту гонца сказать, что ты засылаешь сватов. Но Гимбут ответил: «Нет! Только сам иди! Иначе не получишь».
Ты пошел. Снега тогда уже сошли и была самая распутица. Да в Литву и без того нет никаких дорог! В Литву даже купцы и те ходят только зимой, вот Гимбут и звал по весне – насмехался. А ты оттого по весне на него и пошел, что знал, что он тебя не ждет! Шел скрытно, по ночам. И не на ладьях, а на челнах, чтобы везде можно было пройти. Так и прошли напрямик – по болотам, протокам, заросшим озерам. А если набредали на кого, то их не жгли, чтоб дым не поднимать. Но и не миловали – резали…
И вышли к граду Кернову! И сразу в клич:
– Бей вижосов! Руби!
Ударили – и взяли Кернов на копье. А Гимбут выбежал, ушел едва ли не сам-перст. А мог и не уйти – но ему дали. После стояли на костях, не жгли, не грабили. Мало того, еще даже уважили Перкунаса: ты повелел – и отвели к нему на капище семерых полоненных литовских бояр и там их заклали. Перкунас жертву принял. Потом, еще через три дня, Гимбут пришел и дочь свою привел, Альдону. Литва расположилась станом в двух перестрелах от ворот, и было много их, но ты опять велел сказать: «Отдай!» От Гимбута ответили: «Бери!» И вывели ее. Ты видел – вон стоит возле шатра Альдона: высокая и стройная, и в свадебном венце, венец золотой и сверкает на солнце. А ниже по холму стояло Гимбутово войско. Через всё поле, от леса до леса. И ты почему-то подумал тогда, что они – это как будто на тебя загонщики. Но все равно вышел вперед, дал знак – и вывели тебе коня. И ты поехал к ним один, без шлема, без кольчуги. Рога завыли – ты так повелел – дико, по-волчьи. Конь под тобой храпел, грыз удила, сбоил, бесновалась литва, потрясала мечами, кричала. А ты слышал только рога, волчий вой, видел только ее. Ехал, меча не обнажал, щита не поднимал, смотрел поверх голов. Так и наехал бы на них, и там стащили бы они тебя с седла, и разорвали бы…
Но Гимбут крикнул:
– Прочь! Волк идет!
И расступились они. Ты проехал – они соступились. Ты знал, к чему это, но поворачивать не стал… да и не дали бы уже… подъехал к шатру, спешился. Ноги почти не гнулись! Но кто это знал! Ты повернулся к Гимбуту, сказал:
– Вот я, князь полтеский Всеслав, пришел просить тебя…
И замолчал. Потому что вдруг вспомнил: отец говорил, что князь не просит, а только берет!..
А Гимбут это как будто услышал! И засмеялся, и сказал:
– Просить! Или взять?!
– Взять! – сказал ты.
– Ну так бери! – сказал он и опять засмеялся. – Бери, если сможешь!
Ты резко повернулся к ней. Альдона была словно неживая. Она стояла, сложив руки на груди, чуть склонив голову, веки опущены. Венец на ней был золотой, и косы у нее были как золото. Ты подошел к ней, но она не шелохнулась, смотрела в сторону. Ты поднял руку, снял с нее венец… и бросил его Гимбуту, сказал:
– Вот моя плата за нее!
– И что, это все?! – спросил Гимбут.
