Братья засмеялись. А ты был еще далеко, с ладьи сходил, и этого не слышал. А после вы, князья, три да один, сошлись да обнялись, облобызались под славный колокольный звон. Потом князь Изяслав, великий князь, старший из вас, звал на почестен пир, где много было сказано и еще больше съедено и еще больше выпито… Но правды было еще меньше, чем тогда, когда ты в первый раз сидел за тем столом. Да разве правда на пиру сидит? Правда стоит в сенях и ей туда носят объедки. А первый на пиру – хмель-батюшка! Он говорун и весельчак, он и плясун, он и певун… Но он же и шельмец – личину с кого хочешь снимет! Вот ты, Всеслав, сидишь и видишь: да, глуп брат Изяслав, князь Киевский, великий князь, да, лют брат Святослав Черниговский, да, тень брат Всеволод Черниговский. Но зато братья – не дядья! Ибо никто из них тогда не называл тебя племянником, а только «брат» да «брат». И чашу честь по чести подносили, и возглашали здравицы, и прочая и прочая… Но как-то всё это было не так, как будто всё это с оглядкой, как будто кроме вас за тем столом еще кто-то сидел. И будто на тебя поглядывал, будто тебя подслушивал… И пусть себе, так думал ты, глядит, пусть слушает! Ведь ты туда пришел не переклюкать их, и не за славой, и не за добычей! А если так, то и забудь про всё – пей, веселись! Вот ты и веселился, пировал, и хмель был старшим за столом, а правда, как всегда, в сенях. И день прошел, и два, и три, вы от стола почти не отходили…
А на четвертый день, прямо с утра, чуть добудились вас и объявили: вои сошлись, земцы сошлись, ждут только вас! Вы скоро собрались, и уже в полдень двинулись: кто на ладьях, Днепром, кто конно, берегом. Дойдя до Сулы, повернули в Степь…
А там ну хоть бы раз вы в сече сшиблись бы! Так ведь сразу побежали торки, бросали станы, табуны, колодников. Добро, и то с собой не брали. Где было их искать? Степь велика! Тогда вы спустились к Лукоморью и там всё выжгли, чтобы торкам негде было зимовать, а то луга там, в Лукоморье, знатные, там и зимой трава стоит высокая да кормная. А как она дымит, когда горит! Дым душный, белый, въедливый, так на ветру и стелится, и ест глаза… Вот так поход! Противно тебе было. И это не только от того, что вы не встретили торков, а вообще… Молчал ты, гневался – всё больше на себя, и зверь в тебе кидался и ревел, и рвал, мотал…
Но вот пожгли всё, что могли, и повернули обратно, на Русь. Шли, пировали. А как не пировать, когда добра полон обоз?! И как-то раз, когда уже почти пришли… И ночь была тепла, луна на полный лик, и зелено вино лилось рекой, спал уже Всеволод, а Святослав уже молчал и грузен стал, неповоротлив… А он как замолчит – так лучше бы говорил!.. Сказал же Изяслав, князь Киевский, великий князь:
– Вот как оно повернулось! Мечей не окропив, не обнажив даже, – домой. Эх, брат Всеслав, зря я тебя потревожил!
А ты – луна уже зашла, темно было – зло усмехнулся и сказал:
– Ну почему же? Был я при тебе, ел-пил, шел стремя в стремя, а обнажить мечи еще успеем.
– Успеем! – засмеялся Изяслав. Он пьян был, ничего не понял.
А Святослав – тот нет! Сразу глаза открыл, переспросил:
– И окропим?
– И окропим, брат, непременно, – ответил ты, ибо чего уже скрывать? Сил больше не было!
А Святослав – как клещ:
– Выпьем за то?
И ты – как он:
– А как же, брат, и выпьем!
Выпили. Улыбался Святослав, молчал. Спал Всеволод. А Изяслав смеялся. Он прост был, Изяслав. И по-простому говорил:
– Я бы не звал тебя, Всеслав, мы бы и сами справились, да Святослав сказал: «Он что, не брат нам, что ли? Честь брату оказать – и сам в чести!» Так ты сказал?
– Так, – кивнул Святослав.
И ты сразу за ним:
– Так, братья, так!
И засмеялся – громко и надменно. Ибо терпеть совсем уже не мог, зверь жрал тебя и под руку толкал… Но сдюжил ты, меча не взял, а просто встал, сказал:
– А хоть бы и не так, да уже поздно! Пойду от вас.
– Куда? – не понял Изяслав. – Сядь, ешь да пей. Вон еще сколько здесь!
– Нет, – сказал ты, – я сыт. Нахлебался я из вашего котла, побегал по Степи как пес при стремени, наслушался…
– Да что ты мелешь, брат?! – вскричал…
И почернел великий князь, и будто даже почти протрезвел. И Всеволод вскочил, но он спросонья ничего понять не может. Один лишь Святослав сидел как каменный и усмехался, ждал. А чего ему тогда было не ждать?! Он же не один там был!
Но и ты вдруг почуял, что и ты тоже не один! А что! Гнев схлынул, кулаки разжались. Жар отступил. Ночь, тишина, костер… И чуял ты, отец за тобою стоит, и дед, и прадед Рогволод, и все, от Буса начиная, – и вся Земля, и все мечи, вся кровь Ее – все за тобой! И за тебя! И ты сказал как мог спокойнее:
– Уйду. Дружину уведу. И больше меня не зовите. Не брат я вам – изгой, варяжский крестник, волчий выкормыш. Ведь так вы между собой шепчетесь? Так не шепчитесь больше, говорите прямо. И зачем призывали, скажите. Прикормить, приручить – вот зачем. Только зря. Ибо не пес я – волк. А волк подачек не берет. А вы… Вы… Вы…
И задохнулся! Затрясло тебя. Вот-вот – и одолеет тебя зверь, и вырвет меч… Нет! Совладал с собой. Стоял, не шевелясь, пот застилал глаза…
