А ты, Всеслав, сидел за уже прибранным столом, смотрел перед собой, молчал. Совсем стемнело, ночь пришла, все уже давно спали. Один сидел, и был один – как настоящий князь, так говорил отец. Еще он говорил: «Мечами рубят, а словами вяжут, поэтому не слушай никого, смерть от меча почетнее». Так никого ты и не слушаешь, так думал ты тогда, ряда ни с кем не держишь, а все решаешь только сам. Раньше был Кологрив, а теперь его нет. Вот и сидишь один и думаешь, Коснячку вспоминаешь, ибо яд слов, им сказанных, тебя не отпускает, травит… А ведь он прав, посол: Днепр будет Двины побогаче. А Киев уж куда как познатнее Полтеска! Так где тогда, ответь, внук старшего из сыновей Владимира Крестителя должен сидеть – здесь или там? Также кому по старшинству должно взойти на Место Отнее – тебе или змеенышам? Да кто они такие?! Вот старший из них, Изяслав. Что о нем говорят? «Прост господин наш» – вот что. А еще проще – глуп. А средний Ярославич, Святослав? Да, тот умен и храбр, и в сече лют. Но ведь и на суде он лют, и даже на пиру. А до чего злопамятен! Вот все и говорят: «Не приведи Господь сесть Святославу в Киеве!» А младший, Всеволод? Да, этот мухи не обидит. И не злопамятен, не глуп. Он вообще… никто он, этот Всеволод – как тень! Сперва был тенью Ярослава, теперь тень своих старших братьев. Вот и получается, Всеслав, что Место Отнее твое, хоть ты суди по совести, а хоть по праву старшинства. Коснячко прав… Нет, спохватился ты тогда и даже испугался, нет и еще раз нет! Пресвятый Боже! Господи! Наставь меня, не дай мне оступиться, зверь жрет меня, зверь мутит разум, зверь…
– Всеслав! – послышалось из-за спины. – Ночь, спать пора.
Это она, жена твоя пришла, душа твоя, сердце твое! А ты сидел, не повернувши головы, зверь жрал тебя, в висках твоих гремело…
– Всеслав! – повторила она и положила тебе руку на плечо. – Ведь я это, Всеслав.
А ты ничего не ответил. Ты даже головы не повернул. Сидел, как истукан, не шевелясь, вжав руки в стол. После сказал:
– Устал, душа моя. Дай пить… Из-за божницы.
Принесла. Ты выпил. Сразу отпустило. Эта водица была теплая, безвкусная. Ее Игнат, мальчонка, приносил, из-за водицы ты его и взял, так тебя старцы надоумили. А молока того, звериного, хоть говорили, что будто бы только оно одно и может тебя исцелить, ты с той поры уже не пил. Ибо ложь это всё! И ты гневно кричал, чтобы до Страшного суда тебе не смели его подавать! И так оно тогда и было: чуть что, только водицей пробавлялся. Зверь от водицы кроток становился. Мальчонка говорил:
– Она его отводит. Пей, князь.
Княгине же никто про твою хворь ни слова не сказал. Да и зачем ей было говорить, когда она и так все понимала. Бывало, ты проснешься ночью, видишь – она сидит, руки сложив, и что-то по-своему шепчет. Ты спросишь:
– Что с тобой, душа моя?
Она ответит:
– Нет, все хорошо. Просто не спится.
– Сон был дурной?
– Нет, я не вижу снов. Спи, муж мой, спи…
А в ночь после того, как отъехал Коснячко, а вы ушли к себе и погасили свет… она вдруг сказала:
– Зачем мне спать? Вся жизнь моя как сон! – и оттолкнула твою руку.
А ты тогда, озлясь, спросил:
– Что, страшный сон?
– Да, очень. Вот сплю и знаю, что сейчас проснусь и сразу увижу, что рядом лежит зверь! И этот зверь пожрет меня! И страшно мне, и спать уже невмочь, а просыпаться – смерть!
Она упала и заплакала. И ты рядом упал. Лежал, сжав зубы, гладил ее волосы. И гладил ее шею. А шея была тонкая и нежная, а волосы тяжелые и длинные. А зверь шептал тебе, шептал! А ты всё гладил, гладил шею, волосы, и снова шею, снова волосы, пальцы твои сами собой сжимались, разжимались… И зверь уже кричал, выл, рвал тебя!
Но не поддался ты – вскочил! Пал на колени и взмолился:
– Пресвятый Боже! За что ты меня так? За что?!
…А больше ничего не помнишь. Наутро встал так тяжело, как будто постарел на двадцать лет. Есть-пить не мог. Сказал Альдоне:
– Прости меня, душа моя, мне больше жить нельзя.
Она молчала. Она была бела как снег. Ты вышел от нее, велел, чтоб собирали вече. И там ты им сказал:
– Если я не вернусь, то быть после меня Давыду. До тех же пор, пока он еще мал, жена… вдова моя, будет для вас как я!
И покорились, закричали:
– Любо!
Тогда никто еще и в мыслях не держал тебе перечить.
А ты взял дружину, пришел в Киев. Тогда впервые было на тебе корзно с волчьей опушкой, и ты еще нарочно застегнул его на левое плечо. Князь Святослав Черниговский сказал:
– Зверь да левша еще. Бог шельму метит!
