– Нет, – сказал ты. – Я еще Кернов тебе отдаю. Он мне теперь не нужен. Уйду – бери его, владей.
– А… кровь?
– Что «кровь»?
– Твоя! – ответил Гимбут. – Ее хочу!
И вдруг…
– Бей! – крикнул он.
Ты резко обернулся! Нож! В руке Альдоны! Он упирался тебе в грудь, а ты был без кольчуги! Нож не дрожал – рука, державшая его, была тверда!..
А какая была тишина! Они жадно смотрели на тебя и ждали, что вот сейчас ты оробеешь, в ноги кинешься, начнешь просить пощады…
А ты стоял и смотрел на Альдону. Прямо в глаза ей смотрел! Но и она тоже смотрела на тебя! И страха в ее глазах не было. Ладно, подумал ты гневно, и отступил на шаг, и посмотрел на них всех, и сказал громко, как мог:
– Слушай, литва! Я, князь Всеслав, Железный Волк, как вы меня прозвали, то, что беру, не отдаю, зубов не разжимаю! – и опять повернулся к Альдоне, и даже протянул к ней руки…
Альдона вздрогнула и отступила. И заслонилась ножом. А ты шагнул к ножу. Тогда ее рука рванулась вверх, и нож уперся в горло! Но уже не в твое, а в ее! Вот, значит, что она задумала: еще подступишь – и она себя убьет. И ведь действительно убьет, рука не дрогнет! Вот тут ты и впрямь оробел! Застыл, смотрел на занесенный нож…
А лезвие его было чернёное, а горло у Альдоны было белое, и губы стали белые, глаза крепко зажмурены!..
И ты тогда очень тихо, чтобы только она одна слышала, заговорил:
– Душа моя, сердце мое, солнце мое, нож – не тебе, нож – мне; вот я, перед тобой, чего же ты?
И снова подступил на шаг, снова сказал:
– Душа моя, сердце мое…
И задрожали ее плечи! А после дрогнул нож. Тогда ты снова приступил. А после осторожно, как дитя, взял ее на руки. Литва молчала, онемев, никто из них не шелохнулся. А ты уже поднес ее к коню и усадил в седло, затем сел сам – всё это не спеша; Альдона нож не убирала, нож был возле горла, Гимбут стоял столбом, шептал что-то – наверное, клял дочь…
И ты ужаснулся, подумал: Пресвятый Боже! Господи! Я весь в руце Твоей, я раб Твой, червь, я смерти не боюсь, но пощади ее, душу мою, сердце мое…
Но только завыли рога! И закричали внизу! Это, ты сразу понял, из Кернова выходит твое войско. Оно идет сюда! А эти здесь молча стоят, не шелохнутся. Но и ни за что тем не уступят! И ты молчал, не зная, что сказать…
Но все же спас Господь – Альдона вдруг заговорила:
– Отец! Я и Всеслав зовем тебя и всех твоих лучших людей к себе на пир. Я так сказала, муж мой?
– Так…
Так оно и было! Был в Кернове богатый пир, и пили алус, и клялись, и шли к Перкунасу, и там опять клялись, и возлагали щедрые дары, а в Полтеске, в красавице Софии, Альдону окрестили Анной… Снова Анна! А по венчании был пир, а после пира, уже здесь, она через порог переступила и сразу сказала:
– Я зябну. Дай мне шубу.
Ты думал, что ослышался. Ты сделал вид, что ничего не понял, и взял Альдону за руку…
– Всеслав, – сказала она тихо, – дай мне шубу. Ту самую, из белых соболей.
Ты отшатнулся и спросил:
– Да ты хоть знаешь…
– Да, – торопливо сказала она, – я все знаю. Но я ведь отныне княгиня. Так, князь?
– Душа моя!..
И уступил ты ей! Вот какова была она, жена твоя, душа твоя, солнце твое. Вот кто тогда правил Полтеском, на храмы щедро жертвовал и сирым не скупился. Мир был, покой, народ был сыт. Давыд родился, после Глеб. В тот год, когда родился Глеб, прибыл посол от Ярославичей, и это был Коснячко, тысяцкий. Дядья, сказал посол, явили честь – призвали тебя в Степь, на торков. «Дядья»! Вот каково они берут, сразу тогда подумалось. Отец их, Ярослав, тот тебя братом называл, а эти, сыновья его, – уже дядья! Но гнева ты не выказал, а, выслушав посла, сказал:
– Нет, не могу. Я уже сговорился с литвой, мы пойдем вниз по Двине, будем замирять латгаллу.
На что Коснячко отвечал:
– Ну что ж, это доброе дело. Да и Двина у вас – река широкая, богатая. Но, правда, есть еще другие реки. И города есть другие, и они будут познатнее Полтеска и Кернова. Но там, как я теперь вижу, сидеть другим князьям. Потому что кому Русь, кому латгалла. Ну что ж, будь здрав, Всеслав!
Он поднял рог. Вы выпили. И больше ни о чем таком уже не говорили, а только об охоте да мечах да лошадях – и о другом таком же, о чем пристало говорить тогда, когда о прочем всё и так понятно.
А вечером, уже нетвердый на ногах, отъехал тысяцкий Коснячко. Подняли они парус, сели к веслам – и побежала их ладья вверх по течению, а там по волокам да по Днепру, да в Киев.
