– Я тебе его не только покажу, но и отдам. Однако прежде… Тебе, князь, будет совсем нелишне узнать, как этот дар попал ко мне. Чтобы потом…
– Хорошо! Говори!
– А я и говорю…
Но сразу замолчал. Он даже словно оробел. Ты удивился, потому что он был совсем не из робких. Вот, даже взять, в прошлом году, когда его настигли в Свейских Шхерах и пограбили, потом чуть не убили, потом он чуть ушел, плыл в ледяной воде – и то он боек был! А тут чего?!
Но тут он, наконец, заговорил – как всегда медленно и осторожно, чтобы не брякнуть лишнего:
– Так вот, как только мне стало известно, что Харальд Хардрада, брат Олафа, твоего крестного отца, направляется в Англию с тем, чтобы поразить Харальда Годвинсона и занять тамошний престол, я тоже поспешил туда же. Таков уж мой хлеб! Я надеялся набрать там много хорошего товара. Но я, увы, ошибся. Та и другая сторона рубились насмерть и пленных не брали. А после битвы – выигранной битвы! – Годвинсон находился в таком благодушном расположении духа, что позволил норвежцам беспрепятственно отойти к кораблям – и снова пленных не было. Очень досадно, не правда ли? И вот в тот миг, когда я с горечью наблюдал за всем этим, последними словами проклиная себя за свою глупую самонадеянность… к англам вдруг прибыл гонец, и все – кроме меня! – с ужасом узнали, что на юге, в Кенте, высадился Вигхельм Незаконнорожденный, конунг Нормандии, и ведет свое войско прямо на Лондон – с тем, чтобы прежде Годвинсона войти в этот город, сесть на тамошний престол и провозгласить себя полновластным конунгом Англии. Вот как оно порой бывает в этой жизни! Не успеешь сразить одного неприятеля и отпраздновать славную победу, глядь – а тебя уже поджидает второй, а с ним и позорное, сокрушительное поражение. Но Годвинсон об этом и не подозревал, и поэтому он немедленно бросился навстречу Вигхельму, я тоже поспешил… Но мне-то что! Ведь мое ремесло таково, что кто бы ни взял верх, я всё равно…
– Подожди! – перебил ты его. – Он был убит стрелой?
– Кто, Харальд Хардрада? Стрелой, – согласно кивнул Лепке. – Мечи его не брали, ибо на нем была его знаменитая кольчуга Эмма, длинная, едва ли не до пят. А сам он бился очень хорошо. Он, говорят, сразил уже более двух десятков воинов, и тогда тингаманн Йори Малютка вознес молитву Пресвятой Деве, а после натянул свой лук… И стрела вошла Харальду в горло, он умер мгновенно. Так закончилась первая битва, в которой, как я уже говорил, совсем не было пленных и в которой погиб славный норвежский конунг Харальд Хардрада. Или, по-вашему, Суровый. А его английский тезка Харальд Годвинсон погиб через пятнадцать дней. А было это так. Он и Вигхельм сошлись при Гастингсе, битва длилась до глубокой ночи. И вот уже после этой битвы было очень много пленных, люди Вигхельма отдавали их очень дешево, я заплатил тогда… Ну вот! Мои люди погнали товар в условленное место, а я задержался, хотел взять еще. Но ничего не получилось. Тут наступила ночь, и я зашел в какой-то дом. Туда согнали пленных англов – тех, которые не могли идти без посторонней помощи. Их там, этих пленных, лечили. Точнее, это было вот как: какая-то уродливая старая ведьма варила в каменном котле вонючую похлебку из лука и затем поила этим раненых. Если рана была глубока, то из нее шел мерзкий дух и это означало, что тут уже ничем не поможешь. Я сел в углу, я уже ничего не хотел, только спать – так я устал в тот день. А еще я хотел, чтобы меня никто не видел – при мне ведь было еще много денег… Вдруг кто-то тронул меня за плечо! Я обернулся. Рядом со мной лежал человек; судя по его одеждам, он был не из простых. И еще: все вокруг кричали и стонали, а этот человек с достоинством обратился ко мне и попросил, чтобы я осмотрел его рану. Я ощупал окровавленный бок этого человека и сказал, что там застряло железо; если я его вытащу, то он сразу умрет. Тогда раненый спросил у меня, кто я такой. Я ответил. Тогда он спросил, а не собираюсь ли я в такие-то места. Я ответил, что собираюсь. Тогда он улыбнулся и сказал, что это очень хорошо, сам Бог послал ему меня, ведь он когда-то бывал в тех местах и даже не раз охотился и пировал… с тобой, князь Всеслав! И что об этих встречах у него остались самые лучшие воспоминания, и поэтому ему хотелось бы передать тебе на память от него… вот это!
Тут Лепке протянул тебе раскрытую ладонь, на которой лежал маленький тусклый камешек. Ты поспешно схватил этот камешек… крепко сжал его в кулаке… и долго молчал. Потом хрипло спросил:
– А дальше что?
– А дальше ничего. Он стал шептать; наверное, читал молитву. А потом попросил, чтобы я все-таки вытащил железо из раны.
– И ты вытащил?!
– Да, – кивнул Лепке. – А что? Отказывать умирающему в его последнем желании – это великий грех. Потом я спрашивал, как его звали. Однако никто не знал его имени, мне только сказали, что это был один из корнуэльских ярлов. Вот, собственно, и все. Наутро я ушел.
