– Ну, не совсем! Но если бы я не солгал, то мои воины, а это девяносто пять крепких мечей, доставили бы тебе множество неприятностей. Разве не так?
Ты согласился:
– Положим, что так. Но еще большую помощь ты оказал мне сегодня. Однако, как я уже много раз убеждался, вы, варяги, никогда ничего не делаете даром. Так во сколько же ты оцениваешь свое неучастие в битве на Черёхе, равно как и участие во взятии Детинца?
– Пока что ни во сколько, – с достоинством ответил Лейф. – Потому что мне еще неизвестно, какое именно предприятие ты задумал. Если ты хочешь последовать примеру своих родичей по отцовской линии, то это будет одна цена, а если по материнской, то другая.
Ты вздрогнул и переспросил:
– По материнской?
– Да.
– Но у меня нет таких родичей!
– Есть! – твердо сказал Лейф. – И ты прекрасно это знаешь! Другое дело, что вы, как, впрочем, и они, вот уже сорок лет никак не можете простить один другому каких-то сущих безделиц – вы отсутствия приданого, а они кражи невесты. Но не будем сегодня об этом! Лучше будем говорить по существу. Так вот, минувшим летом в королевстве вендов свершились великие дела: народ отверг не так давно навязанную ему Христову веру, сжег церкви и монастыри, перебил всех священнослужителей, после казнил и короля, а звали его Готшалк, и выбрал себе нового властителя, Яромира по прозванию Крутой. Теперь этот Крутой восстановил языческие капища, совершает на них человеческие жертвоприношения и готовится идти войной на саксонские земли. Готшалк и Яромир – это родные братья твоей матери, урожденной Арконской принцессы. Так?
– Так, – сказал ты тихо. – Но какое отношение всё это имеет ко мне?
– А самое прямое, князь! – воскликнул Лейф. – Уже давно все говорят, что ты нетверд в истинной вере. А еще говорят… Но я же не женщина и поэтому не стану пересказывать вздорные слухи. Одно прямо скажу: каждый человек сам вправе выбирать, кому ему молиться. А бывает и такое, что один человек молится сразу двум богам, и это я тоже не считаю зазорным. И вообще, мое оружие – не крест, но меч. Так что если ты сжег главный здешний собор для того, чтобы таким образом начать возвращение вашей прежней языческой веры, то пусть будет так! Я продам тебе на это и свой меч, и мечи своих воинов, ибо, по правде говоря, это дело не такое уже безнадежное, каким оно может показаться на первый взгляд. Насколько мне известно, в Новгороде имеется весьма значительное число тайных почитателей Перуна. Да, они пока что молчат и ничем себя не обнаруживают, но если начать действовать с умом…
– Нет! – гневно сказал ты. – Я не желаю этого!
– Как?! – удивился Лейф. – Зачем же ты тогда сжег их любимый собор? Неужели только из-за того, что в нем похоронена несравненная Ингигерд?
Ты побелел как смерть, долго молчал, потом сказал:
– Нет, ярл, я ее надгробья не тронул. И никому другому не позволил бы! А этот храм я жег единственно из-за того, что он поставлен в память об избавлении этого города от власти моего отца!
– Ха! – засмеялся Лейф. – Ну какие же вы, южные люди, смешные! Вам постоянно кажется, будто всё, что делается вокруг вас, делается либо ради вас, либо против вас. На самом же деле всё в этом мире происходит всего лишь из-за того, что никому до вас – как и до нас, и до меня, до них, до всех – нет никакого дела. Так и здешний главный храм София. Новгород поставил его единственно затем, чтобы подняться вровень с Киевом, ибо вот уже двести последних лет эти города яро соперничают между собой за право называться первым на Руси. А ты, унизив здешнюю Софию, унизил и весь Новгород в глазах не только Киева, но и самих новгородцев – как христиан, так и язычников, – а это очень опасно. Однако не все еще окончательно потеряно, и я по мере своих сил постараюсь помочь тебе исправить эту досадную неловкость. Но!..
И тут варяг многозначительно замолчал. А ты улыбнулся и продолжал за него:
– Но это будет очень дорого стоить. Разве не так?
– Почти что так, – задумчиво ответил Лейф. – Но о цене говорить еще рано, потому что я требую плату только тогда, когда уже точно знаю, во что мне обойдется тот или иной труд. Пока же я только выяснил, чего ты на самом деле хочешь. А хочешь ты вот чего: как и все твои родичи по отцовской линии, ты вознамерился занять киевский трон. Что ж, это тоже хорошо! Мои родичи сопровождали туда твоего прадеда Владимира и твоего деда Ярослава – и они оба без особого труда стали великими князьями. Великим князем стал бы и твой отец Брячислав, но он не до конца послушал Эймунда… И получилось то, что получилось! Так что не повторяй его ошибки, князь, и мы еще попируем с тобой в богатых киевских палатах! Ну а пока прощай. Я ухожу и буду думать, а утром снова явлюсь к тебе и мы побеседуем уже о более конкретных делах.
Он ушел. Ночь была темная и длинная…
Но ты не спал. Было о чем подумать!
А утром Лейф пришел и сказал, что первым делом нужно вывести из города литву. Объяснял он это так:
