Но ты вперед не выходил, а стоял на холме, конь под тобой приплясывал, а ты его удерживал да на своих покрикивал. Или рукой туда или сюда указывал, куда нужно ударить… А после вроде оробел, велел трубить отход, и вы отошли на Черёху. И эти тоже туда кинулись, за вами. А лед там был гладкий да чистый, метелью как метлою выметен. Но если кони перекованы, то это им не беда. А если нет? И засбоило воинство Мстиславово и заскользило по-коровьему! А вы развернулись – и на них! А тут еще литва сбоку зашла, загикала, ударила – и побежал Мстислав. Ловить его не стали, в стан не пошли и не одирали убитых – ты так велел, ибо спешил. А что?! Мстислав бежал, значит, путь на Новгород открыт. И ты пошел – скоро, как только мог – и опять вперед себя послал гонца, чтобы он им сказал не затворяться…
Но они все равно затворились. Назавтра ты пришел. Войско оставил в поле. Гонца уже не посылал – сам поехал к воротам, один. Остановился в шагах тридцати, прокричал, что убежал Мстислав, а ты пришел вместо него, откройте. Не открыли. Тогда ты стал кричать, что ты неволить Новгород не будешь, мы кривичи, мы одно племя, мы будем жить старым обычаем, как деды наши жили: выйдем на вече и составим уговор, вот вам на этом крест! Они молчали. Тогда ты стал кричать: не стыдно ли вам, братья, жить под Киевом и ежегодно платить ему выход, разве не лучше жить вольно, богато? А если, ты дальше кричал, вам еще большего богатства хочется, так выходите, поведу на Ярославичей! Не вышли. Тогда ты так кричал: этим летом, вы все это видели, Волхов пять дней тек вспять, он старину искал, и это был для вас знак! Но вы не повернули к старине, вы побоялись. Так теперь я вас поверну! Открывайте ворота – и будет без крови. А нет, так потом на меня не пеняйте. Сейчас я ухожу, в полдень опять приду, но уже не один! После рукой им погрозил, коня развернул и поехал обратно.
Вернулся в поле, ждал. Молчал, губы кусал, зверя в себе смирял…
А только полдень наступил – велел зажечь посады. Посады яро вспыхнули. А тут вдруг грянул гром. Зимой! Вот так знамение! За громом буря поднялась, выл ветер, крыши рвал, огонь метался, дым душил, и снег в огне кипел. Вот, дождались, ужаснулись тогда новгородцы! Вот, упреждали же: волк и кощун! Спасался люд, бежал, а их рубили. Топтали! Жгли! Вой! Топот! Стон! И вот подступил Всеслав к Детинцу. Там стены трехсаженные, из камня… Но и они не помогли, не удержали Волка: распахнулись ворота – и он в них вскочил. Крик, стон стоял в Детинце! А он на вороном коне в Софию въехал, шапки не снимая, крестом не осенясь, велел рвать все и одирать, крушить паникадила, колокола метать! Стефан, владыка Новгородский, срамил его и проклинал, а он… Не он, а ты, Всеслав! Ведь ты всё это сотворил! Смеялся ты ему в глаза и дерзко отвечал:
– София на Руси одна – моя!
Стефан хватал тебя, удерживал! А ты, владыку оттолкнув, едва конем его не затоптав, из храма выехал и, Волхов перейдя, сел в княжеских палатах и сказал:
– Сыт я! Не бойтесь более!
А после повелел – и разослали бирючей по городу, кричали бирючи на площадях:
– Град-господарь! Град-господарь! Князь ваш Мстислав бежал, зато пришел Всеслав, внук старшего из сыновей Владимира, и он, Всеслав, зовет вас всех на пир! Идите, град!
Но град не отвечал – как онемел. Посадник Остромир, так донесли тебе, бежал на Белоозеро. Так и многие другие разбежались – кто куда. Снег черен был. Тишь. Маета! К ночи пришли к тебе на пир всего пять-шесть купцов, и то не самых именитых, да староста от Неревских, да еще так, по малости… Но зато и варяги пришли! Привел их ярл Лейф Жернорез. Его так прозвали потому, что он одним ударом меча мог разрубить мельничный жернов до самой ячеи. Таков он был по силе. А еще он был весьма умен. Явившись на пир, Лейф ни словом не обмолвился о том, что это именно он велел своим людям отворить перед тобой ворота Детинца. За такую услугу можно было много запросить! Но Лейф не делал этого. И вообще, пока шел пир, он больше помалкивал, а если о чем и говорил, так только о малозначительных пустяках. Даже потом, когда все стали собираться уходить, он тоже сделал вид, будто и он сейчас уйдет… А после будто вдруг передумал и сказал:
– О, я чуть совсем не забыл! Всего два слова, князь. Позволишь?
– Конечно, – сказал ты. – Останься. А что твои воины?
– А мои воины, – ответил Лейф, – сейчас выйдут во двор и будут там стоять, рядом с твоими. Сегодня там должно быть много воинов! Потому что, думается мне, здешним горожанам не очень понравилось то, что ты к ним пришел. Как зовут твоего воеводу?
– Бурната.
– Я запомню. А пока что скажи ему, что мои воины, как и твои, поступают в его полное распоряжение. Пусть они смотрят хорошо! А мы с тобой пока поговорим о кое-каких любопытных вещах.
И вы говорили. Сперва Лейф рассказал о том, как он отказался идти вместе с Мстиславом на Черёху.
– Он звал меня, – сказал Лейф, широко улыбаясь, – но я ему ответил, что это никак не возможно, потому что князь Полтесский – мой крестный брат. Мы с князем, сказал я ему, оба являемся крестниками покойного конунга Олафа.
– И это так?
