Лепке замолчал. И ты молчал. Смотрел на камешек. Брат, вспомнил ты, так ни разу и не дал тебе к нему притронуться, он говорил: «Пока я жив…» А вот теперь, подумал ты тогда, получается так, что брат позволяет. Сдерживая противную дрожь в пальцах, ты повернул тот камешек, потом еще, еще… И опять схватило бок, будто туда впилась стрела… А после отпустило! Правда, света в камне по-прежнему не было… Так ведь и ночь уже, подумал ты, откуда будет свет, солнце же давно уже зашло. А днем, подумал ты, в любую непогоду, в шторм, в туман, и даже тогда, когда сам воздух, которым ты дышишь, будет пропитан самым сильным колдовством…
Ты сжал кулак и посмотрел на Лепке. Долго смотрел. Потом сказал:
– Хорошо, я согласен. Завтра придешь сюда, и княгиня выдаст тебе за твой товар ровно столько, сколько ты запросишь – по две, по три ногаты за голову – сам назначай. А после ты уйдешь. И больше никогда здесь не появишься. Ни-ког-да. Иначе я убью тебя. Вот этой вот рукой. Понял меня?
Лепке встал, помолчал, поклонился и вышел.
Потом время прошло – и ты ушел. Мороз был, снегопад. Луна была. А луна – волчье солнце, Всеслав. Ступай, владей, так брат тебе велел, такой вот сон, такой знак и вот такая плата за тот венец, которого ни ты, ни брат твой, ни отец в глаза не видели…
А! Что теперь! И ты в сани упал, махнул рукой – и двинули.
– Гей! Гей! – кричали в темноте. Выли в рога – по-волчьи. И Судислав ушел, и Ратибор, так думал ты, теперь ты – старший по Владимиру, тебе – венец Владимиров. Аркона, князь. Ар-ркона! Кр-ровь!
А снег падал всё гуще и гуще. Снег – это саван, смерть…
Бус умер прямо на охоте. Сперва они травили вепря, потом Бус бил его копьем; сошел с коня, вепрь развернулся, побежал – а Бус ударил его в голову и сшиб. Вепря связали за ноги и на жердине понесли к кострам. А было это поздней осенью, уже лег первый снег. Шли, оставляли черные следы. Полем прошли, вступили в лес…
Вдруг затрещали ветки. Они оглянулись. К ним подъезжала женщина – вся в белом, на белом коне. Была она беловолосая и белолицая, глаза холодные, прозрачные. А голос у нее был ласковый и тихий. Она сказала:
– Бус! Я за тобой пришла.
Он засмеялся и спросил:
– Ты кто?
Она молчала. Он снова засмеялся, посмотрел на гридей. Но гриди опускали головы, никто вместе с ним не смеялся. Тогда он снова посмотрел на женщину, сказал – уже совсем без смеха:
– Но я не стар еще!
В ответ она лишь кротко улыбнулась. А белый конь под ней перебирал копытами и головой мотал и скалился. Она его огладила по гриве, он захрапел, шагнул вперед, потом еще, еще…
Все побежали кто куда! И вепря бросили, и копья, и щиты…
А Бус стоял на прежнем месте. Она к нему подъехала, склонилась. Он ей что-то сказал, она ему ответила, а он опять сказал, она опять ответила… Но вот о чем был этот разговор, гриди не слышали – они далеко отбежали. Но видели: она подала ему руку, он ухватился за нее, вскочил, сел рядом с ней. Белый конь захрапел, замотал головой – и они ускакали. Стука копыт слышно не было – конь мчал легко, будто видение. А Бусов конь – соловый, в яблоках – стоял под деревом и, подняв голову, смотрел им вслед. Глаза его были в слезах.
Того солового коня потом заклали и сожгли, насыпали над ним курган. А после каждой осенью они на этом кургане сходились, и вспоминали прошлое, печалились о будущем и возлагали дары. А если они собирались в поход, то тоже сперва шли на этот курган. А если мор или нашествие, то и тогда тоже так. Потом они покинули ту землю. И Бус, так говорят, с ними ушел. Он иногда являлся им; не всем, а лишь князьям, внукам своим, и лишь перед большой бедой – и упреждал. Последним Буса видел Рогволод, и с той поры Бус больше не является, ибо креста не любит. Сними, князь, крест, и Бус к тебе придет и скажет, что дальше будет с тобой, и даст добрый совет…
Вот что ты тогда слышал. Но креста не снял. А шел ты, как и раньше твой отец, на Новгород. Только не тайно, явно шел – на третий день ты послал к ним гонца, чтобы они тебя ждали, готовились. А зачем тебе, так думал ты тогда, таиться? Кто старший по Владимиру? Ты. А чья – по праву – Новгородская Земля? Твоя. А кто ее держит? Да тот самый Мстислав, который грабил твои волоки, а после зайцем убегал и затворялся в Плескове, дрожал, винился, откупался. А нынче вон как осмелел! Ты шел и упреждал его: «Сойди, Мстислав, иначе худо будет!» Но не послушался Мстислав, вышел навстречу, большую рать с собой привел. Сошлись вы у реки Черёхи. Молод, горяч и глуп был Мстислав. Кричал:
– Волк! Волк! Ату его! – и лез вперед, чтобы с тобой сшибиться сам на сам, силой помериться.
