– Все они, как известно, язычники. Вот местные христиане и опасаются, что по их наущению ты и в дальнейшем будешь вести себя крайне неблагоразумно. Так что выдай им столько добычи, сколько они попросят, не торгуйся. Пусть только они поскорее уходят.
Ты насмешливо спросил:
– А чем тогда я расплачусь с тобой?
На что Лейф весьма серьезно ответил:
– Об этом ты пока не думай. Это первое. А вот второе: всё, что вы взяли в Софии, верните обратно. А еще лучше сделать так: сам приди и сам отдай. Чтобы все видели, кто отдавал!
И ты, подумав, сделал так: отпустил литву, отдал им всё, что мог. А прочее, софийское, тоже вернул. Только не сам – послал Бурнату, а сам пойти туда не смог. Не смог – и всё! Лейф говорил:
– Зря, князь!
Бурната говорил:
– Нет, князь, ты прав. Не нужно было тебе к ним ходить. Да и мне тоже. И вообще, домой нам нужно, в Полтеск. Вот твой отец: пришел сюда, взял и ушел. А мы: пришли, всё раздарили и стоим. Ждем. А чего? Когда придут змееныши?
– А хоть бы и так! – сказал ты.
Лейф согласно кивнул и продолжил:
– В этом и действительно большой беды нет. Потому что пока они придут, мы уже изготовимся. А что нам нужно для этого? Мечей у нас достаточно, стены здесь крепкие. Значит, нам нужно только обезопасить себя от удара в спину или, иными словами, заручиться поддержкой здешнего народа. Народ же всецело во власти епископа, его здесь очень почитают. Вот почему я первым делом попросил тебя убрать из города литовских язычников и вернуть церковное имущество. Стефану это обязательно понравится. А вот если бы мы хотели последовать примеру Яромира, то тогда…
– Довольно! – сказал ты.
– Довольно, – согласился Лейф. – Теперь мы будем ждать епископа. Я думаю, что он не заставит себя долго ждать.
И варяг не ошибся. Уже на следующий день к тебе пришел Стефан, владыка Новгородский. Ты думал, что он будет с тобой суров и гневен. А он вошел, встал у порога, поклонился… И долго так стоял, потупившись, молчал…
Но наконец он что-то прошептал и осенил себя крестным знамением. А после поднял голову и попросил позволения сесть. Ты, сильно оробев, позволил. Он сел, долго молчал, смотрел то на тебя, то в сторону, то после опять на тебя… и вдруг спросил, велик ли Полтеск-град. Ты рассказал, как есть; ты не бахвалился, был сдержан, краток. Тогда Стефан спросил, а какова река Двина. Ты рассказал о Двине. Он покивал.
– Как Иордан, – сказал задумчиво.
Ты промолчал. А он тогда вдруг стал рассказывать про Иордан – какие там берега, какие там водятся рыбы, когда там вода чистая, а когда мутная, и почему это так. Он рассказывал пространно, не по-книжному. Потом замолчал, улыбнулся, смотрел тебе в глаза и ждал…
А ты молчал. Но и он уже больше ни о чем тебя не спрашивал. Был тот Стефан еще не стар, борода у него была черная, без седины, и сам он был крепок, высок. Родом он был из Корсуня, то есть ромей. Там, в Корсуни, зимой тепло, подумал ты, а в Цареграде и того теплее…
И вдруг спросил:
– А далеко ли до Святой земли?
Стефан, улыбаясь, ответил:
– Далеко. Иным всю жизнь идти и не дойти.
– А ты был там?
– Был, чадо, был. Да только земля, она везде святая. Она ведь Божья Твердь.
И вы опять молчали. Огонь горел в печи, было тепло. И бес тебя не жрал; уснул, наверное, – так тебе тогда подумалось. А то ведь с той поры, с той самой ночи, когда к тебе приходил Лепке, ух как замотал тебя зверь, как заел, как загрыз! Он и подталкивал тебя, он и кричал: «Жгите! Крушите!» А то, что после к тебе пришел Лейф и прямо, с толком говорил, так разве Лейфом успокоишься? Лейф – он чужой, варяжин, он тебе не брат. Вот если б брат пришел да брат сказал! А так… Всего-то что от брата у тебя? Только один камешек. И ты сидишь, не шевелясь, держишь его в руке, зажмурился… Да и чего теперь уже увидишь? Тьма в горнице и за окном уже темно, тепло, и листья шелестят, липы цветут, отец уехал на охоту и брат уехал с ним, а бабушка уже, должно быть, давно спит, а ты один, сам по себе, в руке у тебя камешек, подарок крестного, и пусть кругом темно, а этот камешек горит как негасимая лампада, в ней не поганский – Божий свет, и этот свет отныне и всегда будет вести тебя, с ним не заблудишься…
И вдруг Стефан спросил – просто спросил, как спрашивал про Полтеск, про Двину:
– А как все это началось между вами?
А где Стефан? Ведь это не Стефан – отец перед тобой. Он смотрит на тебя и улыбается. Вот диво! Ведь он же очень редко улыбается и еще реже говорит, а чтобы спрашивал, так это вообще… Так что уж если он спросил, так ты его уважь!
