И ты заговорил – поспешно, сам себя перебивая. Ты точно так однажды прибежал к отцу и закричал: «Я видел Буса!» – «Да что ты, сын; крест на тебе, не может того быть!» – «Нет, было, слушай! Я взошел на Микулин курган…» – «Ты ходишь на курганы?! Я…» – «Слушай! Слушай!» И он тебя слушал; вначале гневен был, потом задумался, потом даже сказал: «Ну, мало ли, бывает. И хорошо еще, что Бус молчал! А может быть, ему уже и говорить нам нечего». И вот он опять слушает, молчит, порой только кивает, а ты, Всеслав, поспешно говоришь – все говоришь: не так, как прежде вещунам да старцам, а, как и полагается отцу, все без утайки: что ты сказал и что она, змея, тебе сказала, что думал ты, как страшно тебе было, как ты хотел ее убить, а после пил это – звериное, вонючее, – как после каялся и как тебя не отпускало, корчило, душило, как ты лежал с женой и гладил ее волосы, а бес тебя подталкивал, пальцы твои сжимал… и как ты убежал тогда в Степь, и как там Святослав сперва учил свою дружину, клял за спиной, и как потом кричал – все рассказал! Кулак разжал – и камешек упал на стол…
– А это что? – спросил Стефан.
Стефан, а не отец. Пусть так, подумал ты, ничуть не удивившись, Стефан так Стефан. Но все равно тебе теперь легко и зверь тебя не жрет. Умер отец и брат убит и Новгород сожжен и отступиться уже некуда… Нет, почему?! Ты посмотрел на камешек, сказал:
– А это брат мне подарил. В нем братово тепло, – и сжал кулак, укрыл в нем камешек.
Опять помолчали. После Стефан задумчиво сказал:
– А ты не волк, Всеслав, ты человек. Заблудший, но не волк. А весь твой грех… Да это и не грех – беда – в том, что ты рожден князем. Ну да чего теперь?! Встань, Божий раб Феодор.
Ты встал. Встал и владыка. И он… благословил тебя! А ты упал перед ним на колени и руку ему целовал…
А после, уже уходя, он сказал:
– Я больше к тебе не приду. Теперь ты сам приходи. Я на Софии, строимся; вот там и будем говорить. Жду, князь!
И он ушел. А после ждал тебя – неделю, две, и три, и месяц, и еще… Но так и не дождался. Ибо не мог ты… не к нему, а к ней, змее, не мог ты идти! Боялся ты ее, ух как боялся! А так всё было хорошо, покойно. Бирючи опять прошли по площадям и прокричали:
– Град-господарь! Князь повелел: живите, как хотите! Он, первый по Владимиру, прощает вам все ваши недоимки, виры, сборы, он говорит, что не берет с вас ничего!
Град оживился, зашумел, и доносили тебе, что они теперь не знают, как им быть, сойтись бы надо, говорят, составить вече, пусть этот полтесский там скажет, чего он вправду хочет, а там, может, напишем уговор…
Но Лейф смеялся, говорил:
– Не верь им, князь. Здешний народ таков: они молчат до той поры, пока каждый из них порознь сидит в своей усадьбе. Но как только они сходятся говорить на площади, то сразу начинают оглушительно кричать, ибо у них всегда найдется один общий обидчик. Пока у них такой обидчик – это ты. А что, разве нет? Ведь это именно ты вначале сжег их город, потом разорил их главный храм, а потом, не спросив ни у кого из них согласия, назвался их князем. А если так, то никакого веча пока что созывать нельзя, потому что там они сразу обвинят тебя во всех своих бедах. Поэтому сейчас куда важнее набраться терпения и ждать, когда сюда придет другой, еще больший их обидчик. А это – ненавистный новгородцам князь из еще более ненавистного Киева. Так что, как только Изяслав и его родичи придут сюда, станут под стенами и начнут требовать, чтобы им выдали тебя, а также и всё то, что Новгород уже который год не платит Киеву… Вот тут и сойдется твое вече. Да, тогда именно твое! Ибо тогда ты в их глазах будешь уже не обидчиком, а защитником новгородской чести и славы от несправедливых посягательств Киева. И поэтому вече единогласно поддержит любые твои начинания, подпишет любой договор. После чего, не теряя времени, мы – то есть ты, твоя дружина, и я со своей, и новгородцы – выйдем в поле и без особого труда одолеем киевского князя. А потом, не дав ему даже опомниться, мы стремительно двинемся в Киев, возьмем его… А пока надо ждать! И исподволь готовить здешних людей к тому, что ты – их будущий защитник.
Ты ждал. Но уже не отсиживался в тереме, а выезжал – а то и просто выходил – на Плотницкий конец, в Липню, Нередицу, на Лисью Горку, и порой даже захаживал в дома, и разговаривал с людьми, как с равными, и разговоры ты водил простые. А где подашь убогому, а где приютишь сироту…
А через Волхов даже не смотрел, ибо не мог туда смотреть. Не мог – и всё! Там, на Софийской стороне, стучали топоры, там строились. А что? Ты же сам им сказал: «Живите как хотите», вот они и живут. И ждут. Да вот только чего? А ты чего ждешь? Того, что день пройдет, в терем вернешься, ляжешь…
Ух, как ты ее тогда боялся! Лежал и слушал: вот она идет, вот подошла, вот открывает дверь…
