Нет, ты тогда не смерти ждал, а Ингигерду! Да, знал ты, что она за Волховом, в Софии, и что ее могила глубока, а на могиле стопудовый камень, такой не отвернешь… А вот она уже здесь! Вот стоит над тобой! А вот уже садится. А спишь ты или нет… Только кричать нет сил! Ну а она, змея эта, на грудь тебе навалится да как начнет душить! И ты кричи тогда, зови – а крика нет, есть только хрип! И вот хрипишь ты, кашляешь, синеешь, задыхаешься, ногами бьешь…
А если кто вбежит к тебе на шум, так она тотчас и отпустит, и словно нет ее. А как уйдут – так и опять душить! И так, пока не рассветет. И ведь никому об этом не расскажешь! И думал ты: скорей бы Изяслав пришел! Или, может, не ждать Изяслава, а выйти ему навстречу? Лишь бы только отсюда уйти! А то она, змея, задушит ведь! Вот, тогда думал, смех какой: взял град, всех усмирил, а мертвой бабы испугался! Да только кому смех, а кому нет. Извелся ты в ту зиму, ох, извелся! Только уже в самом конце февраля из Киева примчал тайный гонец и прокричал:
– Идут они! Все трое! Да только не сюда – на отчину твою, на Полтеск!
…Вставать! Вставать пора! Всеслав вскочил, перекрестился. И получилось в самый раз – и на Софии тогда зазвонили. Всеслав улыбнулся, подумал: воскресный день пришел! И дальше сразу же: четвертый день, четвертый ангел вострубил. Сегодня мученик Антип, неделя святых жен-мироносиц. Собрались они, Мария Магдалина и Мария Иаковлева и Саломия и, взявши ароматы, пошли – еще до солнца. И пришли… А камень был уже отвален, и юноша в белых одеждах сказал им: «Его нет. Вот место…»
Жарко как! Пресвятый Боже! Вот восстаю я ото сна, словно на казнь, ибо развеялись как дым мечты мои и очерствело сердце мое, червь источил его, и руки мои – словно плети, нет в них силы, а ноги мои – корни, впились в землю и держат, не дают ступить…
Князь опустился на колени, глянул на Лик, перекрестился. И нужно было положить поклон…
А вот не кланялось! А только думалось: Пресвятый Боже! Я весь в руце Твоей, склонись ко мне и посети меня спасением Твоим, согрей меня дыханием Твоим, ибо нищ я и слаб, еда моя – зола надежд моих, питье мое – слезы ближних моих…
Лик черен был, молчал. Лампада чуть светилась.
А на Софии – звон! Иона уже там, и все они сошлись, подумал было князь…
Но тут же подумал другое: нет, не сошлись! Ибо ты велел закрыть ворота – и закрыли, и градские в Детинец не вошли, в Софию их не допустили. Ну разве что сошлись в нее одни твои холопы – челядь твоя из твоего же терема в твой храм пришла. А прочим – у ворот стоять. Вот так-то, князь! Ты сам так повелел, и сам, так получилось, пожелал, чтобы в последний твой воскресный день, ведь до другого ты уже не доживешь, одни холопы были при тебе. Ну так иди и стой с холопами, молись, поклоны бей и славословь… Феодор, Божий раб! Вот какова она, вера твоя! Был кощуном и кощуном умрешь. А коли так…
Пусть будет так, гневно подумал князь, поднимаясь с колен. Испить до дна – и изопью, не испугаешь! Оделся – а кольчугу не поддел, срам это, суета, – потом мечом опоясался, попробовал достать его, вложить – меч легок был, послушен, вот только без кольчуги ты… Да, без кольчуги, ну и что?! Князь мрачно усмехнулся, вышел в гридницу.
А там уже возле стола стояли Туча, Горяй да Игнат. Увидели его – и даже растерялись, и только уже после, и то вразнобой, поклонились. Всеслав кивнул им, сел. Взял ложку…
В рот не шло! Ел, чуть ли не давился. Трясло его, но ел. Князь, он на то и князь… А дальше даже не стал думать. Спросил, не поднимая головы:
– Ну, что там?
– Тихо, – мрачно ответил Горяй.
– Так… А ворота что?
– А что ворота? Нет там никого. Никто к нам, князь, не ломится!
Всеслав застыл, задумался. Ком к горлу подступил – сглотнул. Хрипло спросил:
– Как это так? А служба?! А Иона где?
– Иона здесь. И служба будет. А этих, градских, нет.
– Так, так…
Князь снова ел. Ел медленно, покрякивал. Потом сказал, как будто про себя:
– И то! Церквей на граде много! Не всем же в Софию ходить.
Бряк ложка, бряк. Подумалось: вон сколько он, холоп, налил; куда это?!
Туча шумно вздохнул, переступил с ноги на ногу. Горяй сказал:
– Но только они уже сходятся; там, там стоят. Батура говорил…
Горяй вдруг замолчал. Туча опять вздохнул. Князь ел медленно, брал по едва. Опять звонили на Софии. А как знатно, подумал, звонят! Слушай, князь, слушай, больше не услышишь! Всеслав откашлялся, спросил:
– А на реке, там, что ли, тоже никого?
Бояре не ответили, переглянулись. Игнат за них сказал:
– Нет, князь.
Всеслав задумался. Долго молчал, потом велел:
– Горяй, послать надо кого. Надежного. Вверх по реке.
– Дервян пойдет.
Всеслав кивнул, сказал:
– А хоть и он, – и снова ел и хмурился.
Горяй спросил:
– А ждать ему кого? Кого искать?
Всеслав отложил ложку, вытер руку об руку, поднял глаза, нехорошо прищурился… и – словно выдохнул:
– Послов. От Мономаха!
– Как?!
– Так! От Мономаха! – сердито повторил Всеслав. – А кСвятополку уже посланы. Неклюд пошел. Ведь нет Неклюда?
– Нет.
