– Вот то-то же! – Всеслав опять взял ложку и еще злей сказал: – Ушел Неклюд! – хлебнул, передразнил: – «Не видно, князь!» Воистину не видно! – и ложку бросил, встал…
Немного постоял и сел. Взял ложку… положил. Раздраженно сказал:
– Неси, Игнат! Сыт я.
Игнат собрал, унес. Всеслав по-прежнему сидел, а Туча и Горяй стояли. А на Софии отзвонили, стало тихо… И вдруг Всеслав сказал:
– Вот, говорят они, я – волк. Пусть так. Так с ними станешь волком!
И замолчал. Долго молчал, всё собирался с мыслями, чтобы понять, отчего же это вдруг град не идет сегодня в Софию. Всегда же толпами валили, думалось, всегда в воскресный день под окнами шум, гам… А нынче тишина! И вот уже три дня прошло, как ты послал Неклюда, и, значит, он уже в Берестье, уже сказал, как велено, он скажет, не сробеет. А Святополк, он что тогда? А сам ты, князь? Всеслав водил ладонью по столу и пальцы то сжимал, то разжимал, и смотрел на бояр… Потом опять заговорил – только не им он это говорил, а так, сам от себя отбрасывал слова:
– Вот, я уйду. Скоро уйду. А вы останетесь – с Давыдом ли, с Глебом ли… И все, что я задумывал, тогда и откроется – и про Неклюда, и про Мономаха. Что я это, себе? Вон, говорил Стефан: «Земля – она везде…» А!
И он опять замолчал, сидел, смотрел в стол. Горяй тихо сказал:
– Ты, князь, как будто перед смертью.
– А что?! – сказал Всеслав задумчиво. – Стар я, в ногах нетверд. Вот разве что в речах! – и засмеялся.
И вдруг замолчал! И побелел, как снег. Встал и сказал:
– Служба идет, а мы сидим. Грех это! – и пошел из гридницы.
Горяй и Туча пошли вслед за ним. Митяя кликнули. С крыльца повел уже Митяй, а князь шел за ним, а бояре вслед за князем. Было уже светло. А на Детинце пусто. Молчал Зовун – ему еще не срок. Ну и хоть так! Прошли мимо него, свернули, подошли к Софии. Митяй уже хотел было в нее войти…
– Митяй! – строго окликнул князь.
Митяй остановился. И все они за ним остановились. Князь, помолчав, велел:
– Митяй, ты не ходи за мной.
Митяй – что это с ним? – вмиг спал с лица и, оробев, сказал:
– Я, князь, и не пойду. Мне ж у ворот…
– Вот то-то же! – князь покраснел. – Служи, Митяй! Пока обедня не пройдет, чтоб градских здесь… Чтоб никого здесь не было! Ступай.
Митяй пошел к воротам. Шел, склонив голову, словно на казнь…
А князь с боярами вошел в Софию. И там, как князь и ожидал, пусто было на паперти, пусто в приделе. Да и дальше их сколько? Спина, еще одна, еще. Стряпуха. Конюх. Тиун… Вот, князь, гневно подумалось, смотри: в храме твоем одни твои холопы! А град за стенами остался; и раньше не пускали никого, а вот теперь, когда теперь Митяй встал у ворот, так теперь и подавно не пустят. Прости мя, Господи! Остановился князь, перекрестился. Иона глянул на него… и далее читает. Всеслав прислушался, узнал: это от Марка чтение, последняя глава. Стих пятый… А вот стих шестой. Всеслав еще прошел и встал там, где всегда стоял – там, где Мстислав упал. Стоял, склонив голову, кротко прикрыв глаза. Стоял, он это понимал, в последний раз, и, значит, надо в этот раз как никогда… Что надо, князь? И разве это вера, когда ты «надо» говоришь?! Ибо иного не дано, а только так: есть вера или нет, и никакое «надо» не поможет… Но есть же, Господи! В Тебя лишь верую, и только о Тебе думы мои, все остальное – тлен; я раб Твой, червь, гордыня жрет меня… Так ведь не для себя – все ради них, а сам бы я давно ушел, воистину, не лгу; когда Георгий уходил и меч не брал, ведь знаешь же Ты, Господи, как я тогда ему завидовал, как я… Слаб я! Глуп я! Завистлив! Вот даже чаду своему завидовал, а что же говорить о прочих? Я и сейчас здесь стою, а где мои мысли? Грешу я, Господи, всегда грешу, дышу – и тем уже грешу, но не прошу я милости, и не молю о снисхождении, а только говорю: рази меня и низвергай, и пусть враги мои растопчут меня, разорвут, и пусть даже потом замолят то; простишь Ты им… Ха! Господи! Никифор что у них завел: теперь у них в соборах служба не только, как должно, по праздникам, а, как у ромеев, каждый день, и каждый день великий князь ходит в храм, а если пост, то до полудня там стоит, и он тогда одних земных поклонов кладет до тысячи и более, а Мономах, так тот вообще… И пусть они себе! Им, Ярославичам, так надо, а я не Святополк, не Мономах, в рост не даю, послов, пусть и поганских, не гублю, а посему и незачем мне каждый день грехи свои замаливать. А им, змеенышам, и легион поклонов будет мало! А им… А им… О Господи, опять я согрешил! Вот видишь, каков я?! Ведь даже в храме мысль моя черна. Срази мя, Господи! Вот как Мстислава Ты… Срази!
…Нет, не разил. Вот и стоял Всеслав, себя уже не чуял, онемел. А служба шла. Владыка оглашал Деяния; о семерых пекущихся и о Стефане. Того Стефана вывели за град, каменьями побили, а этого, владыку новгородского, холоп душил – на Божьей Тверди! Митрополит, узнав о том, сказал, что, мол-де, мало ли…
Всеслав закрыл глаза, после опять открыл. Гневно подумал: семь куполов у полтесской Софии, семь месяцев сидел ты в Киеве, и кабы не тот новгородский холоп…
