Да только тишина была ему в ответ! И только снег с небес. Ущербная луна. Кровь на льду… А где Всеслав? А уже нет его! И нет его дружины; явились из ночи, порвали да порезали, а после взвыл вожак – и сразу ушли в ночь, как волки.
Вот тогда и сказал Святослав:
– Душу сгублю, а все равно его достану. Ур-р! Затравлю!
Травили. И это была охота так охота! От Менска ты бежал на Туров, оттуда на Берестье, там петлял, а реки уже вскрылись, и грязь была кругом, и бездорожье; застряли Ярославичи, мостили гати, гневались, был у них мор на лошадей, а ты по пущам кинулся на Новгородок, на славу Ярославову – и сжег его, пять дней стоял и ждал, пока они придут. А как только пришли, ты снова кинулся – и сгинул. Они тогда пошли на Полтеск, а ты, их обойдя, – на Случеск. И они на Случеск! А там гонец. И говорит дядьям:
– Всеслав сел в Полтеске. Сошелся с Гимбутом, собрался на Смоленск.
И был тогда июль, макушка лета, липы цвели, была жара. И уже не было единства в Ярославичах. Пришли они и стали на Днепре, и вывалили языки. И то: полгода псами бегали! А теперь стояли и смотрели на тебя – а ты был через Днепр. А Днепр там, при Рше, да это разве Днепр? Там его вброд перейти – стремян не замочишь. Но вот не шли они – стояли, ждали. Ты тоже ждал. Чего?!
…Всеслав открыл глаза. И понял, что он в храме, в Полтеске. Иона стоял на амвоне. Молчал, смотрел из-под своих встопорщенных бровей. Сух, немощен владыка, стар. А Изяслав, великий князь, вдруг вспомнилось, был ликом кругл, румян, высок и толст. А сколько было в нем силы! И прям был на слова, иного не любил, а посему тогда, на Рше, клял брата Святослава, говорил: «Зачем ты так? Ведь это ж грех какой, чтоб крест поцеловав…»
Что это? Гром?! Вздрогнул Всеслав и поднял руку…
Да не перекрестился – так застыл. Ибо не гром это, он понял, а Зовун. Гремел Зовун! Сзывал! Да как же так, растерянно подумал князь, ворота ведь затворены, Митяй при них стоит и никого он в Детинец… А гром? Князь оглянулся…
И увидел: пусто в храме! Он да Иона, больше никого; ни бояр, ни холопов – ушли…
О! Гул на площади! Толпа! Зовун гремит. Вот, Господи! Да что это?! Всеслав было хотел…
Нет, стой, князь, не ходи, гневно подумал он, так не по-княжески! Обедня-то еще не кончилась, последняя твоя обедня, другой в жизни твоей уже не будет, в среду предел тебе, в среду Иуда предал… А тебя сегодня, в воскресенье предают! Да-да, ведь предают! И предали уже – ворота отворили, вот и пришли они, и знаешь ты, что далее бывает. Ведь помнишь ты, такого не забыть, как шли они – другие и не здесь, но ведь такие же холопы, – и как брат Изяслав бежал, и как они ворота вышибали, как терем жгли и как метали дворню в окна, и как тебя, князь, на руках несли, а ты им говорил: «Брат мой ушел», и как они кричали: «Любо!»; тогда ты рад был, ибо это было в Киеве, и шли не на тебя, а за тобой, а вот теперь….
Гремит Зовун, молчит Иона. В жар бросило! В озноб! Персты свело… Ну так перекрестись! Перекрестился. Положил поклон. Встал на колени. Бил челом…
Вдруг замер! Потому что уже ясно слышал: гудят они на площади, кричат, Зовун ревет. И пусть себе! Пришла Она – так подождет, ведь до сроку пришла, грех на обедне брать, служи, Иона, коль рукоположен!
И тот служил – дальше читал. А дьякон выносил просфору и вино. После налагали покрова…
А князь стоял коленопреклоненный. Поклоны клал, крестился – руки не дрожали…
Ибо при Рше было страшней, ты ведь туда пришел один, литва тебя уже покинула – Гимбут сказал:
– Доколе можно бегать? Медведя волку не задрать. Мирись, Всеслав!
Да и Альдона тогда же молила:
– Его хоть пожалей! Дождись, благослови хотя бы!
Она тогда была тяжелая, Георгием ходила. Веснушками ее тогда усыпало, нос у нее заострился, того не ела, этого. А волосы… Ты гладил их, шептал:
– Душа моя, не гневайся. Я ж сам устал. Нелюбо мне это все, мне при тебе только любо. Но разве волен я? Ведь у меня не только ты, но и земля моя, и крест мой княжеский, а разве от него отступишься? Вот и несу его… Но говорю: душа моя, сердце мое, солнце мое, ты одна мне только и мила, и только для одной тебя весь я!
И целовал ты ее. Утешал. Обещал – все, о чем она только просила. И снова целовал и целовал… Так и ушел, целуя. И старшие твои ушли с тобой – Давыд да Глеб. Давыд двенадцати, а Глеб семи годов. Альдона, головою прокачав, сказала на прощание:
– А может, так оно и лучше. Может, при войске им будет надежнее.
И вы ушли – ты да Давыд да Глеб. А твои младшие, Борис и Ростислав, так и оставались на Литве, при Гимбуте…
