А вы из Полтеска пошли вверх по Двине, потом прошли по волокам, вышли на Днепр при Рше… А дальше не пошли, но встали на своем, на правом берегу, и ждали. Потом явились Ярославичи. Они тоже через Днепр не перешли, а встали на своем, на левом берегу, и тоже не спешат, не исполчаются. Но и послов к тебе не шлют. И ты к ним не шлешь. Ты же на своей земле стоишь, и хочешь – будешь с ними говорить, а хочешь – не будешь. Так и они; тот берег – их, и поэтому они там живут, как хотят, то есть хотят – видят тебя, а хотят – не видят. Вот они будто и не видели! И ты им тем же отвечал, точнее, молчал. Молчали и они. Так проходит целый день. Потом второй. Там жгут костры, здесь жгут костры. Коней поили на Днепре, купали их, и сами – надо ли, не надо – лезли в воду, ибо жара была тогда невыносимая. И вот придут к Днепру и с той, и с этой стороны, в воду войдут… Да что там Днепр при Рше?! Днепрок, не более. Но чтобы хоть словом перекинуться – так нет; молчали.
А ты к реке вообще не ходил и сыновей туда не пускал. Хотя стрела, она и здесь, в шатре, достанет, думал, если надо. Но Бог хранил – стрел не пускали. И вообще как будто были на Днепре здесь только эти, а там только те.
И так прошло шесть дней. Шесть дней ты смотрел на их шатры, на них самих – как они выходили, как садились на коней…
Но и они, змееныши, к реке тоже близко не подъезжали.
А в день седьмой, а было это десятого июля, туча нашла, и дождь уже накрапывал, и думалось: вот загремело бы…
Как вдруг бегут к тебе, кричат:
– Князь! Господарь!
Ты вышел. И увидел – от них кто-то верхом к реке спускается. Вот уже вброд погнал. Одной рукой правит, а второй…
А во второй держит крест! И ведь это тот самый Коснячко, который звал тебя на торков, и он тогда еще сказал… А после в Степь не ходил…
И вот он уже подъехал, важно сошел с коня и подал тебе крест – серебряный, усыпанный каменьями. Тяжелый крест! Ты взял его, поднес было к губам…
Но целовать не стал, задумался…
Потом все будут говорить: мол, нюхал Волк!..
Ты отстранил крест, спросил:
– Чего хотят они, братья мои?
– Любви хотят, – сказал Коснячко. – Приди к нам, говорят, мы зла тебе не сотворим, на том целуем крест. И целовали. А теперь ты целуй.
Но ты не целовал. Смотрел на реку, на их стан. Вон сколько их, мрачно подумалось. Да выйди ты на них не только вместе с Гимбутом, но и с варягами, и то не одолели бы. Вот уж воистину медведя волк не задерет! Так что смирись, Всеслав, и крест целуй, а после не тяни – иди и держи с ними ряд, и обговаривай, стой на своем. Иди и не робей, они тебя не тронут. Ибо всё было на Руси: и ложь, и кровь, но через крест еще никто не преступал; целуй!..
Нет! Так сказал:
– Пусть крест пока останется при мне. Я… знака жду. А будет знак, тогда я сразу поцелую и приду. Пусть они ждут. Ведь братья же! Ведь так?
Но ничего Коснячко не ответил; сел на коня, уехал, не простясь. Так, может, это и был такой знак? Но ты его тогда не понял, ибо другого знака ждал. И вот и этот день прошел, и ночь, и снова день, и ночь, и наступил день памяти Феодора Варяжина, и взял ты крест, взял сыновей, вы сели в лодку, жара была – и ты снял шлем. И переплыли Днепр, по берегу пошли, подступили к шатру, стража перед вами расступилась, вы вошли…
Зачем ты шел туда? Ведь не было в твоей душе любви, ты им не верил, мира не хотел, ты ненавидел их, ты им желал только зла, а сыновей своих ты вел с собой лишь для того, чтоб показать: вот как я вам верю, и верьте вы мне, верьте всему, что я буду вам говорить…
Ха! Говорить! Да ты только вошел…
Как навалились гриди на тебя! И били тебя зло, руки тебе крутили! И ты не говорил – кричал уже! Клял! И грозил! Да только не было в шатре братьев твоих, не слышали они злых слов твоих, а были только гриди, и шлем упал, и крест серебряный, в каменьях, упал им под ноги, они его топтали, ты так и не успел его поцеловать, и то, что хотел говорить, то, что два дня обдумывал, ты не сказал, а лишь кричал:
– Не троньте сыновей! Их-то за что?! Не тро…
Не слушали. Упал ты, князь, тебя связали, и бит был ты, лежачий, сапогами, бит до того, что и кричать уже не мог, и видеть ты не мог, весь был в крови, а только выл, как волк, грыз губы да хрипел…
А после ничего уже не помнишь. Вот так-то ты тогда пришел и так-то тебя приняли братья твои!
А сыновей твоих они не тронули, но только вывели их к берегу, ножи к горлу приставивши, и огласил бирюч твоей дружине:
– Ваш князь велел, чтобы вы шли домой, на Полтеск, а он потом придет! Ведь так, Всеславичи?
Но сыновья твои молчали. Грозили им, стращали их и обещали отпустить… Молчал Давыд. И Глеб молчал. А после Глеб заплакал – тихо; слезы текли, он их боялся утирать – нож горло жег…
Тогда воевода Бурната, сын Кологрива и отец Горяя, сошел к реке, сказал:
– Мы-то уйдем. А вы к себе дойдете ли?!
Вот как он им! А верно ведь! Так бы и ты сказал: «Дойдете ли?!»
