И что это с ним вдруг такое?! Князь замер и смотрел по сторонам, и слушал… Но ничего не мог услышать! Потому что стало тихо-тихо, будто толпа и вправду онемела. И даже Зовун будто тоже – и его рев теперь уже чуть слышен, он замирает и уходит в небеса все дальше и дальше… А эти все стоят и слушают, никто не шелохнется… И ждут – так ждут, как будто только этот звук умрет, так сразу что-то страшное, а может быть и сладкое, запретное, найдет на них…
Вдруг шепот:
– Князь!
И это опять был Горяй. Но князь даже головы к нему не повернул. Зачем, гневно подумал он, ведь любо как, ведь тишина какая, Господи! Вот и толпа молчит, и там, на возвышении, тоже молчат – все, повернувшись, смотрят на тебя. И ждут. Толпа, чернь, земство, люди, как ни назови – все они ждут, и нет в них страха, но и нет в них зла, нет и злорадства, а смотрят так, как смотрят на торгу на редкую диковину. Ну так смотрите же! Князь усмехнулся и пошел на них. А Горяй, забежавши вперед, зло закричал:
– Пади! Пади!
Никто из них не пал, но, правда, стали расступаться. Князь шел, а впереди его шел Горяй, а впереди Горяя гриди… и молча, не скупясь, пинали зазевавшихся, те так же молча подавались в стороны. Князь шел, смотрел перед собой, на спины гридей, думал…
Да не думалось! Так шел – оцепенев, как в мороке. Пришел – и расступились гриди, и он уже один поднялся по ступеням и встал под Зовуном. И не было уже под Зовуном ни меньших выбранных людей, ни Ставра, ни Ширяя, ни Онисима – там теперь стоял только один Любим, держал в правой руке заветный свиток. Князь усмехнулся и поправил шапку. Грохнул Зовун. В толпе пошли креститься – да не все, ох и не все! Князь снова усмехнулся. Ну а Любим стоял столбом, а лик его было красен, на лбу вздулись жилы. Толпа пока молчала. Толпа, подумал князь, это, как тот медведь, тоже сперва неповоротлива. И вот тут ее надо рожном! И князь заговорил – как должен говорить любой настоящий хозяин: всегда, чего бы ни случилось, ты добр и щедр, и зла не держишь:
– Господарь Полтеск-град! Вот я, сын твой и князь…
И поднял руки князь Всеслав, князь-волк, князь-чародей! И продолжал уже не так громко:
– Прости мя, град. Вот, задержался я, – и он кивнул на храм. – Обедня шла, никак раньше не мог. Винюсь!
И склонил голову, и опустились его руки. В толпе пошло движение. Любим шагнул было вперед…
Но князь опередил его; опять заговорил – да так, что и глухой услышит:
– И я не только в том винюсь, что нынче заставил вас ждать. А много, знаю, за мной числится и всякого другого. Грехов как дров! И то сказать! Пятьдесят и семь лет я служу тебе, град. Уж как могу, так и служу. Много чего за эти годы было. Но кое-чего и не было. Поганых на Полоте не было. Варягов не было – мы сами к морю вышли. И торг ведем по мере сил своих. Мы торгуем, не нами. Так, град?
Зашумели они – так, не так. А он – в толпу:
– Свияр Ольвегович! Вот ты! Слыхал я, ты опять колодников привел. Почем варяжину платил? А в Киеве почем отдашь? – и, помолчав: – Не говорит!
И засмеялся – во весь голос, ибо только так перед толпой смеются. И засмеялось, загалдело буевище. Свияр махал руками, что-то объяснял, только кому теперь до него дело?! Толпа – это же как дитя: неразумное, злое. Вот почему уймет ее лишь тот, кто еще злей ее! И кто витийствовать не будет, но станет говорить так, чтобы и дитю было понятно, ясно, просто! И чтобы крест тебя при том не жег. Так и не жжет! Князь положил руку на грудь, к кресту, и продолжал:
– Да, так вот и живем, град-господарь. Торгуем, строимся! А если и горим, так сами по себе, своим огнем! А Степь на нас не ходит и не жжет, полон не собирает, а после тем полоном не торгует. Это у них там, на Руси… – князь усмехнулся, повторил: – У них! – и даже показал рукой, где это «там», и продолжал: – Там Святополк каждый год с погаными мир покупает. У них там даже есть такой побор со всех дымов – поганым называется. И князь там в рост дает, а после ужо взыщет! А здесь… Живи, град Полтеск, богатей, я, сын твой и князь, пятьдесят и семь лет служу тебе и вот на столько, – ноготь показал, – ни разу у тебя не взял! И более того: вы мою долю с волоков уже который год не платите. И с веса не имею я, и с волостей, и судных вир от вас не вижу… Но ведь молчу! Да и еще на храм даю, и сколько буду жить, всегда буду давать. Вот так-то, Полтеск-град! А мне за то…
Князь замолчал, дух перевел. Смотрел на них… И видел – не было в толпе уже ни зла, ни лютости, а было только ожидание. Да вот только чего?.. А, будь оно как будет, гневно подумал князь, молчать нельзя – на то оно и вече. И он опять заговорил:
– Вот, я терпел, я и сейчас терплю. И что с того? Да стали думать вы: «Князь, а все терпит! Князь ли это?» И стали говорить: «Нет князя! Помер! Видение над теремом стояло!» А вот теперь я перед вами стою! Смотрите на меня! Жив я! И еще долго буду жить! До той поры, пока сам не устану, пока сам не скажу «Довольно!» и призову Ее, и вот только тогда…
И тут князь будто поперхнулся! Будто копытом в грудь ударило! Стало темно в глазах. Князь зашатался и зажмурился… Но сразу же открыл глаза!
