Но ведь дошли они! Так, значит, Бог хотел, за все грехи твои, Всеслав. Привели тебя и сыновей твоих в престольный Киев-град на Брячиславово Подворье, и там вас всех троих опустили на веревках в яму, а после эту яму сверху заложили бревнами, оставив только малое оконце, к оконцу сторожей приставили, и тих был Киев-град, никто не возмутился, один только Антоний говорил…
…Князь поднял голову. Ну, вот и все, служба пришла к концу. Сейчас ты подойдешь и причастишься Святых Таин. «Сие, – Он говорил, – тело мое и кровь моя». Храм пуст, в нем только ты да Иона да дьякон… И Он! Незримый, Он стоит у Царских Врат, ведь это Его Врата, Царя Небесного, земные же цари, будь это ромейские в Царь-граде, будь это змееныши в Киеве, все и везде не здесь, как ты, внизу, моления свои возносят, а восходят на хоры, ибо не в честь им здесь, среди рабов, колени преклонять. А ты…
Всеслав стоял, смотрел на Царские Врата. Врата были закрыты. Нет никого, подумалось. И сразу же: а помнишь, как ты спрашивал: «Отец, а я могу Его увидеть?» Отец же, улыбаясь, отвечал…
Пустое, князь! Забудь о том. И тех, кто к Зовуну пришел, не слушай, а иди – к своему последнему причастию. И думай лишь о Нем…
Легко сказать! А думать не могу! Да, верую я, Господи, да, верую, а вот…
Князь подошел, глянул на дьякона. Руки у того сильно дрожали, и губы были сведены, глаза опущены. Иона же был строг, прямо смотрел, и не было в его глазах ни зла и ни добра. Да он всегда такой, и когда в среду понесут тебя, он и тогда будет таким же…
Князь опустился на колени, причастился… А в голове: прости мя, Господи, хлеб да вино это, не более… А на душе: где ж вера моя, Господи?! Дай веры мне – в последний раз! Молчишь? О Господи!..
А за стеной, на площади, Зовун дико ревет! А вот толпа… Ух-х, сколько их! Значит, Митяй не удержал. Да и держал ли он? И жив ли? А Горяй? А сам ты как, тут же подумалось. И почему не рад? Ведь звал ты их – и вот они пришли. Но, правда, не по-твоему, по-своему пришли. Ибо когда ты ждал, их не было, и озлобился ты, велел закрыть ворота, не пускать, хоть сам их прежде призывал, а после – «нет», ибо гнев разум помутил, гнев глотку рвал: «Как повелю, так и будет!» Ан нет! Ты не желал того, а они здесь. Иуда им открыл или вошли они, как к Изяславу в Киеве, ворота проломив, это уже неважно. А важно то, что ряда еще не было, а ты уже никто, ибо в дому твоем, в исконном твоем логове, твои холопы заправляют. Ха! В логове! Ха! Волк! Какой ты волк, Всеслав? Ты пес! Ну так цепляйся, пес, скули, вымаливай, юли, как ты всю жизнь юлил. Ну! Ну!..
Встал князь! Схватил владыку за руку…
Тот головою покачал, сказал:
– Нет, это не мое – мирское.
Князь отпустил его. И отвернулся. А там, на площади, ревел Зовун, толпа ревела. И их там тьма и тьма. А ты опять один. Теперь совсем уже один…
Но князь и должен быть один! Вот, даже зверь в тебе затих. И страх ушел. Да и чего тебе страшиться? Тебе ж еще три дня даровано… если Она не передумала! А хоть и передумала, а все равно иди, Всеслав, ведь ждут тебя. Как ждали Ярославичи на Рше, а ты к ним шел – и тоже было страшно, – и знал, что будешь говорить; так и сейчас ведь знаешь же ты, что им, толпе этой, холопам своим, скажешь. Да вот только дадут ли сказать? Но всё равно иди, только не горбись, толпа таких не любит, она таких… Да что она! Она не любит никого, она или страшится, или презирает, она…
А! Что теперь?! Князь развернулся и пошел. Хотел перекреститься, да не стал. Когда вино – не кровь, тогда и кровь, твоя, князь, кровь – вода.
Дверь храма была плотно закрыта. За ней шумело и ревело вече. Князь сердито мотнул головой, резко толкнул дверь и вышел на площадь. Там, в еще большем рёве, в каких-нибудь десяти шагах от него, спиной к нему, стеной стояли гриди. А дальше были головы и головы и головы толпы, до самой звонницы, до Зовуна. А там, под Зовуном, на возвышении, стоял Любим, а рядом с ним Ширяй, и сотские, и старосты. Любим, раскинув руки, что-то говорил, Ширяй, воздевши свиток, что-то оглашал, Онисим-староста кричал… Да только кто их слушает, гневно подумал князь, кто слышит?! Толпа ревет, волнуется, и волнами ее туда подаст, сюда. Чернь, давка, смрад! Их тьма! А гридей только в два ряда. Вот сколько их всего, а всё остальное – толпа! Рев, рык над площадью!..
И вдруг кто-то сзади схватил за плечо! Князь резко обернулся…
И увидел, что это Горяй. А как он был перепуган! Глаза дикие, рот перекошен. И он еще кричит, правда, иначе в этом реве не услышишь:
– Князь! Не ходи! Зверье они! Митяй открыл ворота! Князь!..
Князь оттолкнул его! Гневно сказал:
– Уймись! – а сам шагнул вперед…
Его тут же заметили со звонницы. И сразу ударили! После еще! И еще! И загремел Зовун! Загрохотал, да так, что аж в ушах заныло! Земля гудела, воздух сотрясался, а он все бил и бил – звонарь давно уже оглох и очумел и озверел – но бил! Бей, бей его, звонарь, гневно подумал князь. И выбивай! Чтобы он лопнул! Чтобы онемел! И чтобы вы все онемели!..
