А может, и не сразу же. Он, может, так полдня стоял…
Нет, солнце – вот оно, не сдвинулось… Но мало ли! И князь глянул вниз, на толпу… И подумал: а, вот оно что! Все они ждут того, чего ты более всего страшишься – неведомого, горького и жуткого, – но это так для тебя, и сладкого, желанного – это для них! И все они его желают, молят только об этом и жаждут только этого. Да, не по-христиански так, а по-кощунски, по древнему, по Бусову обычаю; так здесь когда-то прадеды сходились – твои и их – и здесь, на буевище, на кощунском капище…
Стоят они, не шелохнутся. Тишина! А вот… Как звать его, забыл, с Гончарной улицы, – он первым закричал! А этот, рядом, сразу подхватил! И эти! Все! Кричат они…
Но ничего тебе не слышно! Стоишь ты, князь, шатаешься – и гр-робовая тишина в твоих ушах. Оглох ты, князь! Орут они, визжат – а ты как пень! Вот и Любим уже кричит. Вот и Ширяй вскочил и встал возле него, и он кричит. И Ставр тут же, и Свияр, и Ждан, и…
Тишина! О чем они кричат, ты не знаешь, не слышишь. Ты только видишь – вон Горяй стоит, он бел как снег, он губы закусил аж до крови, и кровь уже на рыжей бороде! И Туча – дикие глаза. И гриди… Страх! Все понимают! Ибо толпа, как только озвереет, она тогда не только одного тебя, но уже всех – бояр, гридей и отроков, и прочих дворовых сметёт, затопчет и пожжет! Ибо толпа – это не Степь, где можно откупиться, задарить, крест целовать, а то и породниться – как Святополк, а здесь…
Нет, зло подумал князь, стой, ты куда?! Вот, если надо, прислонись к стене. И руку положи на грудь, к кресту, сожми его, скажи… Молись, пес! Обещай! Клянись – ведь ты же веришь! Что тебе оберег?! Он разве тебя спас? Он только охмурял, в скверну ввергал, но не было в нем правды – одна ложь, и ты сорвал его и под ноги метал, ибо прозрел, ну а теперь услышь!.. Да-да, быстро подумал князь, услышать бы да устоять, а больше ничего не надо! Пресвятый Господи, дай силы устоять, услышать дай, и дай дожить мне то, что Ею мне обещано, а после будь что будет! В геенну – до скончания, и пусть там рвут меня, терзают, и пусть все самые нещаднейшие казни, какие только есть, падут на мою голову, и пусть…
А здесь…
Князь превозмог себя, шагнул к Любиму, протянул к нему руку…
Но не дотянулся – посадник быстро отступил, поднял грамоту и закричал…
И князь услышал – наконец услышал! Любим кричал:
– Господарь Полтеск-град! Вот она! Так любо ли?
Они все разом:
– Любо!
Выли, они, ревели! Руки подняли! Хлынули к ступеням! Подавят же, подумалось…
И сразу же: пусть давят! Пусть орут! От Буса так заведено – давить; только всех не подавят, а зря… Прости мя, Господи! Пес я…
Нахлынули! И почти сразу же отхлынули!
– Любо! – кричали. – Любо! Любо!..
Но крик становился всё тише, и был он всё больше вразнобой…
А вот и совсем замолчали, унялись, только гул стоял над буевищем. И то, подумалось, разгорячились как! Как будто захмелели! И пусть еще уста не замочили, да знают – княжья кровь сладка, крепка, как старый, настоялый мед…
Но изопьете ли? А изопьете – колом ли не станет?! И князь оскалился и засмеялся! Ох, он давно так не смеялся! Смех глотку рвал, и вздулись жилы, лик почернел, глаза налились кровью, его трясло и корчило, он голову закидывал, и руки разводил, и пальцы ему крючило…
А после враз отпустило! Но был он весь в поту, его шатало. Расставив ноги и поправив шапку, князь обернулся к куполам, перекрестился – тяжело, ибо сводило руку – и шумно выдохнул. Неспешно осмотрелся…
Страх! Там и там и там – везде, куда ни глянь, во всех глазах светился только страх: вот и Горяй, вот и Любим, вот вся толпа… И то! Им есть отчего устрашиться – князь-волк, князь-чародей, князь-волколак оскалился! А коли так, то, значит, еще помнят, как в прошлый раз, когда вот также вздумали противиться, ты им тогда…
Ну, помнят, так помнят, после сегодняшнего тоже будет о чем вспомнить! Вот как подумал тогда князь, опять протянул руку и негромко, но грозно сказал:
– Дай сюда!
Любим поморщился, но грамоту отдал. Злобно шепнул:
– Нахрапом, сатана!
Всеслав кивнул – нахрапом, да, – взял грамоту и развернул ее и осмотрел, тряхнул печатью и громко, чтобы все услышали, сказал:
– Она, родимая. Так что ты хочешь, град?
И грозно посмотрел на них. А сам едва стоял, ибо ноги почти не держали, и думал: Господи, дай сил! Не дай при них упасть! Дай выстоять! И чтобы скорей всё это кончилось! Скорей!..
А эти стояли, молчали. Что с ними, оробели, что ли?! Вот же дубьё какое, Господи, гневно подумал князь…
И тут Любим, повернувшись к нему, свирепо заорал:
– Как «чего хочешь»?! Сколько уже сказано?! Мало?! Тогда еще раз говорю! Пятьдесят и семь лет мы под тобой ходили, клялись и целовали крест, и было по сему. А больше не хотим! Хотим быть сами по себе. И возвращаем уговор. Рви его, князь, в нем силы уже нет!
Всеслав молчал, смотрел на грамоту. Потом свернул ее, зажал в руке, посмотрел на Любима и строго спросил:
– А крестоцелование?
– А это, – сердито ответил Любим, – Иона на себя возьмет.
