– Возьмет? – повторил князь и усмехнулся. – Ну, может, и возьмет. А сдюжит ли? Ведь стар владыка, немощен. Боюсь, а не придавит ли его тем целованием? – и к вечу обратясь, так же насмешливо спросил: – Что скажете?
Молчало вече, не смеялось. Но, правда, и страха в них уже почти не было. Князь тяжело вздохнул и оглянулся на Софию. Храм был закрыт. Значит, Иона точно не придет; руки умыл – мирское это, миром и рядите. Ну что ж, хоть так, подумал князь, хоть всё понятно. После чего расправил грамоту и принялся читать… Но не читал, а так – только глазами прыгал: «Мы, господарь Полтеск-град, и я… А старины не нарушать, новины не вводить… Так было от дед и от отец, от твоих и от наших, и быть так при… Целую крест… И мы целуем крест…»
Вот как было тогда, гневно подумал князь, вот как тогда рядились, и любо было нам, и любо им. А нынче они сами по себе! Вернули тебе грамоту, а крестоцелование Иона на себя возьмет; все, значит, по обычаю, от дед и от отец, от Буса так заведено! То есть теперь не то что как тогда, когда тебя в прошлый раз прогоняли! Тогда всё было беззаконно: тебя ссадили без тебя, тогда ты уговор не рвал, и крестоцелование владыка на себя не брал, а посему, в силу войдя и вновь сюда придя, ты взял и записал – вот в этой самой грамоте, – чтобы впредь такого не было. Почуял, получается! Еще тогда, волчьим чутьем! И вот теперь – князь хищно усмехнулся – теперь ты им это припомнишь! Тридцать лет, даже больше, с того миновало, ты ждал. А вот теперь все то, что хотел им сказать, ты и скажешь!..
Но сперва он только посмотрел на них. И они смотрели на него – кто как. Вот, хорошо! Ведь большего желать пока нельзя! Князь усмехнулся и сказал:
– Град-господарь! Ты хочешь по обычаю? И я того хочу! Не люб я вам, а любо «сами по себе» – пусть будет так! Я во! – на горло показал, – во как накняжился! Во – похлебал! Во – до изжоги! Но! Полтеск-град! Я не один! Со мною сыновья мои! И вот они здесь – все прописаны!
Он поднял грамоту, потряс над головой и продолжал:
– Давыд здесь, Глеб, Борис, Ростислав, и Святослав… Тот, младший, который Георгий. Но нет его, Георгия. А Глеб, а Давыд? А… Полтеск-град, ты не со мной одним, а ты и с ними рядился! А посему не стану я за них решать. Вот пусть сперва придут они, пусть станут здесь и пусть вместе со мной порвут сей уговор – я думаю, порвут, ибо не в честь князьям с такими вот, как вы… И вот когда они порвут, тогда и я порву! Не сомневайтесь. Ну а пока… Держи!
И почернел Всеслав! Сунул Любиму грамоту и, гневно отстранив Горяя, сошел от Зовуна прямо в толпу. Они поспешно расступались перед ним, он шел, и они снова расступались, и давились, а он как шел, так и прошел – сквозь чернь эту, сквозь смрад, сквозь ложь, сквозь гнев… – сквозь всё прошел! А вышел к терему, поднялся по ступеням, и там уже, в сенях…
Успел только сказать:
– Закройте дверь! – и…
Нет, упасть не дали – подхватили! Подняли на руки. И так теперь стояли.
– Князь! Господарь! – испуганно шептал Горяй. – Князь…
А глаза его блестели. Туча спросил:
– Иону звать?
Зашикали! Стояли на месте, не знали, как быть. Иону звать – это ведь когда уже совсем… Поэтому Игнат что-то сказал – и тебя понесли дальше. А после стали поднимать по лестнице. А в среду будут опускать. А может, и не в среду. Да, обещала, но вот передумала – и пришла забирать раньше срока, и вот уже берет, и силы отняла – нет сил… А нет на Нее зла! И на Любима нет, на чернь и на Митяя нет – а как случается, так пусть оно и будет, и страха нет, да и чего страшиться? Вот о чем тогда думал Всеслав, улыбаясь. И еще: несут тебя, и зверь тебя не жрет, боль отступила, дышится легко, и все вокруг свои, Она – и та своя, и не несет Она тебя – Она уже в тебе, и вот Она какая – добрая, и говорит Она: «Не бойся, князь, и не скорби, ведь не о чем скорбеть, всё, что было твоим, тебя покинуло, нагими мы приходим в этот мир, нагими и уходим из него, ибо так легче уходить, когда ты ничего не оставляешь, когда цепляться не за что, и незачем цепляться». Да ты и не цепляешься, ты кроток, молчишь. Вот внесли тебя на верх, вот проносят через гридницу, вот Бережко вышел из подпечья и снял шапку, в ногах у них идет, молчит, ибо чего теперь сказать, когда и так все сказано, и вот внесли тебя, вот положили, вот укрыли, и вот уже Она берет тебя за горло, за кадык, и вот уже…
А руки что, вдруг спохватился князь, сложите руки! Свечку дайте! Лик поднесите! Я хочу…
Нет, поздно, кончено! Игнат над ним склонился, посмотрел, тихо сказал…
А что сказал, князь этого уже не слышал – провалился. Тьма, тишина, тьма, тишина…
Князь лежал с закрытыми глазами, на спине, и чуть заметно дышал. А если дышал, то, значит, был еще жив. Или если тело даже уже умерло, то дух еще был жив, и были еще мысли… Или это просто был его последний сон и это он так сам с собой прощался? И тогда ему казалось вот что: будто сидит он в порубе на Брячиславовом Подворье. Ночь за окном… Но разве это окно? Так, оконце! Кружку подать, кулак просунуть – вот и все…
