Ну и копье еще пройдет. И так оно и было: когда ты подходил к окну и начинал говорить, тогда они копье в окно совали и грозили. И был бы ты один, так не отходил бы от копья – ну и пырни, сказал бы. А так, при сыновьях, а ты сидел там вместе с сыновьями, ты был осторожен. Теперь, уже только в порубе, а не на Рше! И ты, Всеслав, чуешь, что это не сон, а что это опять ты там. Ночь, сыновья крепко спят. Давыд тринадцати, а Глеб восьми годов. Лето прошло, сентябрь настал. Тьма в порубе, тишь за окном. Спит Киев-град. И ты, князь, спи, спешить-то теперь некуда. Князь Судислав, брат деда твоего, тот двадцать восемь лет так просидел. Все говорили: он сидел за то, что злые люди его очернили и наплели на него всякого. И Ярослав, все говорили, это знает! Но Судислав сидел дальше, а Ярослав дальше молчал. А что он мог им сказать? Что Судислав сидит совсем не потому, что на него был пустой наговор, а потому, что он ему был братом и, значит, дядей его сыновьям? А дядья на Рюриковой лествице всегда стоят выше племянников! То есть, по их обычаю, по смерти Ярославовой не сын его, но его брат ему наследует. Значит, надо брата уморить! Вот Ярослав морил его, морил… Но так и умер, а не заморил. Пережил Судислав Ярослава! Хоть в порубе, во тьме, но пережил. Все говорили: Судислав дождался, теперь взойдет на Место Отнее, наденут на него венец Владимиров, и вот уже поехали за ним его племянники… Змееныши! Все трое! Явились они в Плесков, высадили дядю из поруба… и, нож к горлу приставив, велели говорить, что стар он, немощен, и слаб умом, что жаждет он постриг принять и жить тихо, безгрешно. Устрашился Судислав, сказал, как было ему велено. Его постригли. И Изяслав, старший змееныш, сел вместо него в Киеве. Не по обычаю, но ложно сел, значит, власть его есть зло и не от Бога! Но Судислав молчал. И уже через три года ему за это воздалось – он помер, и сошлись змееныши, и, слезы лживо проливая, снесли его и погребли под камнем беломраморным, и сам митрополит служил по нему панихиду. Вот так-то, князь! Ляг да засни. И не спеши, ибо вон еще сколько лет тебе томиться! А после, тоже с превеликой честью, снесут тебя и слезы будут лить и будут поминать: мы, дескать, говорили, брат, приди, помиримся, поделим дедино, а он меч обнажил, он первый, а не мы. И ты, подумав так, вскочил…
И, постоявши, сел. Ибо и тут стена, и там стена – ты как в мешке, и тебе некуда ступить. Тьма непроглядная. Пусть даже был бы при тебе дар брата твоего, то даже он, который и в туман, и в гром, и в ложь, и в колдовство всё видит, здесь бы не помог! Да и его ты, уходя, оставил Альдоне, при этом сказав:
– Вот, если сын родится, то отдашь ему. А мне на том пути, который меня ждет… туда ноги сами снесут.
Вот и снесли! Теперь ты в порубе, как дядя Судислав. Но только Судислав сидел один, без сыновей, ибо была у Судислава только дочь, дочь пощадили, дочь – не кровь. А сыновья… Их первыми снесут, ибо им долго здесь не выдержать. А ты потом уже один будешь здесь еще долго сидеть и проклинать себя! Ибо зачем брал с собой сыновей?! Ведь клялся же, кричал, что все, что ты ни делаешь, только для них и ради них! А получилось что?! Пресвятый Боже! Что есть крест? Не тот, на коем Ты страдал, а этот, который на мне. Вот взял купец ромейскую монету и растопил ее, в форму залил, потом шнурок продели, окропили… А что есть оберег? Ведь это же… Господи! Слаб я, но я не за себя молю – за сыновей! Вот я целую оберег, кощунство это, да, но что мне еще делать?!
И тут вдруг послышались шаги! Ты вздрогнул, встал, прислушался…
И еще больше оробел, ибо эти шаги раздавались не сверху, а сбоку. Но ты ведь в яме и вокруг тебя земля. Так что, эти шаги в земле?! Или, может быть, вокруг тебя уже не черная земля, а такая же черная ночь, и ты не в яме, а…
Чур меня, чур, подумал ты. И уже поднял руку…
Но не перекрестился – замер! Ибо вдруг увидел Изяслава! Да, это он, великий князь, вышел из тьмы и остановился совсем рядом. На нем были корзно и шлем, а в руке он держал узду. Было темно и ничего вокруг не видно, виден был только Изяслав. Но и как будто он не в яме… И ты уже не в яме! А это просто ночь кругом, луна ушла за облака, а за спиной костер, как и тогда, когда вы, трое и один, вместе пошли на Степь, на торков…
Но то было когда! А он сейчас стоит перед тобой и говорит:
– Что, брат, не ждал?
Ты не ответил. Ты тогда молча молился: Господи, слаб я, глуп я, спесив, кощунствую… но знаю я: здесь я один, спят сыновья, мы в яме, в порубе, а этот с братьями ушел, и нынче нет их в Киеве, они в степи с дружинами, ибо полова, говорят, опять вышла на Русь, вот и пошли они, змееныши, встречать, и будет, говорят, сеча великая, и будет степь…
И сбился ты, и вдруг подумал: вот ты где – не в яме, а в степи! А за спиной костер, а у костра спят сыновья. Вот диво-то, подумал ты уже растерянно…
А Изяслав насмешливо сказал:
– Не ждал, не ждал ты меня, брат! Да я не по тебя пришел. Я вот, – и он уздой тряхнул, – коня ищу. Ты не видал его здесь, не слыхал?
