Тогда ты, как слепой, зажмурившись, восстал из того рва, и понесли тебя, и принесли на княжий двор, звонили на Софии, по всем церквам звонили, и сам митрополит, Георгий грек, белее савана, вышел к тебе навстречу и, подняв руки, что-то возглашал, только никто его тогда не слышал, толпа была глуха, толпа немо ревела, а ты, влекомый над толпой, смотрел на купола Софийские и улыбался, ибо ты видел, что дошла твоя молитва до Него – и Он воздал братьям твоим за их грехи, на Льте разбила их полова, и побежали братья, а полова гнала их, рубила, топтала, и Святослав ушел к себе в Чернигов, а Изяслав и Всеволод пришли сюда, на княжий двор, и там затворились, дружина же пошла на Бабин Торг и там ударила в набат, сошелся люд, и было ему сказано: идут поганые на Киев, не удержали их, Бог отвернулся, заступиться не желал, а Изяслава лишил разума – и оттого и биты мы! Торг зашумел, озлобился. И давний слух, который прежде по дворам ходил, томился, крадучись, с оглядкой, шепотом, – теперь прорвался в сотнях глоток: вот-де нам казнь за то, что наш князь, нарушив крестоцелование, невинного вверг в поруб – и теперь только невинный нас спасет! Вот и несут тебя, невинного, на княжий двор, разор кругом, пограблено, горит, а Изяслав и Всеволод и чада их бежали, но этот разор и этот крик тебе как пение чудесное, ты рад и возглашаешь ты:
– Брат мой князь Изяслав ушел и вас оставил мне, а меня вам, хотите ли иметь меня за-ради вас?!
– Хотим! – ревут они. – Хотим! Всеслав наш князь! Венчать! Венчать!
И повлекли они тебя к Софии! И внесли! Там – валом – к алтарю, к Царским Вратам! Крик в храме! Стон! Гремят колокола – там где-то, в вышине. И раздалась толпа, и ты сошел на твердь. А все кругом:
– Вен-чать! Вен-чать! – кричат.
И приступают они, напирают. Георгий, оградясь крестом, взывал:
– Всеслав! Опомнись! Это ж грех великий! Власть, она не от черни – от Бога, Всеслав!
И он еще много другого кричал – вот так, лик в лик, слюною брызгал и хрипел, ибо сдавили вас, прижали к алтарю. А он:
– Всеслав! – в надрыв. – Всеслав!
– А! А! – выла толпа.
И ты, Всеслав, в толпе:
– Отче! – кричал. – Молю тебя! Чист я! Не в помыслах!
– Бес! Волк!
– Отче!
– Волк! Прочь!
Куда там прочь! Вой! Ор со всех сторон! Теснят, напирают! Подавят же, сами себя в храме подавят! Георгий, отче, вразумись! Грех тем, кто сотворил сие, но еще больший грех тому, кто не унял, а мог унять, но не желал, ибо кричал, что то не по обычаю, что то…
– Венчать! – вскричал митрополит. – Венчать! Кияне! Чада мои! Вен…
– …чать! Вен-чать!
Крик – храм дрожит! Гог и Магог! Столпотворение! Град Вавилон! Венчать! Венчать! И – ходуном толпа, вой, смрад! Ар-ркона! Кр-ровь! Суета, толкотня! И крик Георгиев:
– Венчать! Прости мя…
Крестится! И крестится! Страх, гнев в его глазах! Чернь – смерть, безумие; венчать! И побежали служки, голося и причитая, и призывая кары на тебя, и вот уже влекут они из ризницы златокованый княжеский стол с высокой резной спинкой, а на ней сокол Рюриков.
– Прочь, нехристи!
Люд отступает, пятится, ревет, и снова наступает. А ты стоишь столбом и никого и ничего вокруг уже не видишь, а только этот стол заветный, его уже рукой можно достать; дед не достал, отец, а ты, Всеслав, достал, добыл-таки его! Рык злобный в храме, духота. Георгий весь в поту…
А эти вновь кричат:
– Несут! Несут!
Заволновались, зашатались – взад, вперед, и крик на вой сошел, на хрип, урчание…
И блюдо вынесли, и положили на налой. Запели сверху:
– Господи, помилуй!
Толпа сразу отхлынула! А сыновья твои к тебе прильнули. И вся эта толпа, чернь словно бы опомнилась и онемела, замерла. Воистину, помилуй, Господи, безумных и слепых, глухих; теснятся за спиной они и дышат тяжело, внимают, оробев…
А хор затих. И тихо стало в храме. Тогда митрополит к налою подошел, снял покрова…
Ты даже вздрогнул! И зажмурился! После открыл глаза…
Вот он, венец Владимиров! И бармы самоцветные. Ромейский царь их прадеду прислал в знак равенства с собой, а Горислава, говорят, в тот день нож на груди припрятала – вот как тогда всё это началось!..
А вот сейчас, может, закончится. Ты стоял, смиренно склонив голову. Глеб стоял рядом, держал тебя за руку, его всего трясло. Малеча, думал ты, не бойся, Господь наш милостив, явил Он силу крестную, извлек из рва сего, а брат Димитрий, что в кощунстве Изяслав, низвергнут за грехи свои…
– Отец! – шепнул Давыд. – Отец!
Ты опомнился! Шапку сорвал…
Наверху запели «Богородицу». Служба пошла. Служил митрополит. И то! Богородица, дево, радуйся! Ликуй, Премудрая София! Вот, мы к тебе пришли, во скверне были мы, и были наши помысли черны, и бес нас жрал, ибо кто были мы? Грязь, гной. Мы на ногах своих несли прах тщет своих, гордыня нами правила, гнев нами погонял, глухи мы были, Господи, глаза были пусты, ибо не к Царству Твоему наши стопы были направлены, а к мести, лютости, а вот теперь – вон сколько нас, и кротки мы, ибо…
