– Да нет же, – Алешка уже собрался с мыслями. – Речь не о конкретной девчонке. Просто о человеке, который болеет и который был бы рад, если бы я пришел к нему на праздник, на день рождения.
– И в чем тогда проблема? – удивился папа.
– Проблема в том, что я с этим человеком дружить все равно не смогу. Мне уезжать через несколько месяцев, а он останется здесь, наверное, навсегда. И еще… этот человек сильно болен, понимаешь?
– Заразно? – с опаской спросил папа.
– Да нет, ничего такого. Просто он инвалид. Тяжелая степень. Почти уродство. И…
– Кажется, я понял, – проговорил папа. – Никто не хочет быть в компании с такими людьми. Ты боишься, что не сможешь скрыть свою реакцию, может, отвращение на такие явные внешние недостатки. Я прав?
– Да.
– Вот что я тебе скажу, сынок. – папа встал со своего места. – Был у меня один друг, еще в армии. Ему в детстве собака чуть нос не откусила. Вернее, откусила, но не полностью.
– Как? – удивился Алешка. – А как же пластическая хирургия?
– Понахватался! Ишь ты, грамотей. Мы тогда и слов-то таких не знали. Но речь не о том. Друга моего, кстати, Вован звали. Ну, так вот, нос этот не давал ему покоя ни в школе, ни в армии. Правда, ему клички никто не давал обидные и даже за глаза не смеялся, но смотреть ему в лицо было как-то неприятно. Взгляд все время упирался в то место, где должен был находиться нос. Но как человек Вован был золото. Немного с приветом, но зато надежный. Любой мог с Вованом хоть в разведку, хоть под пули. Короче, вот я к чему толкую. Случилось однажды так, что Вован этот влюбился. И не просто влюбился, аж иссохся весь по одной девице. Мы служили в Казахстане, можно сказать, что нам очень повезло, в отличие от ровесников. Тогда, знаешь, в такие точки засылали… Так вот, эта девица жила в деревушке по соседству с нашей частью. Понятное дело, из-за своего уродства Вован даже и думать не смел о том, чтобы с ней заговорить. Ходил и все косился украдкой, пока в один прекрасный день наш командир, отличный был мужик, не сказал ему: «Либо прекращай свои вздохи и иди объяснись с ней, либо заступишь в двухнедельную вахту, и я тебе такую кузькину мать покажу, что мало не покажется».
– И что он? – Алешке казалось, что он уже догадывался, чем закончится эта история, согласно классике жанра.
– Ясное дело, пошел. Кто ж захочет на вахту заступать, да еще двухнедельную? Короче, девушка ему дала от ворот поворот. Разрушила, так сказать, теплившуюся в душе надежду.
– И в чем мораль? – Алешка понял, что упустил суть.
– А вот в чем. Дослушай до конца, а потом спрашивай. Вован тогда чуть в петлю не полез. Так страдал, командира ненавидел, себя и вообще весь мир. Девушке этой (имя такое странное у нее было, как назло, вылетело) кто-то рассказал про его страдания. Так она сама в часть пришла и вызвала его на приватный разговор. Тут-то Вован и не выдержал. Он ей все выдал: и про то, что с уродом безносым никто не захочет знаться, и про то, что у него на роду написано одиночество. Одним словом, распустил нюни, как самая настоящая девчонка. А она на него так смотрит удивленно и говорит: «Да при чем тут нос? Я вообще это только сейчас заметила, когда ты мне сказал. Жених у меня есть, вот тебе и причина одна-единственная». С того дня Вован про свой нос и думать забыл.
И жизнь его переменилась. После армии наши пути-дороги разошлись. Но я точно знаю, что он женился, детей завел и живет где-то в Подмосковье. Вот тебе и весь сказ.
В семь папа уехал на работу. Мама тщетно пыталась накормить сына вторым завтраком. Алешка попросил ее срезать в теплице розы, так чтобы получилось и красиво, и одновременно не слишком роскошно. В цветах мама разбиралась очень хорошо, так что букет получился и впрямь особенным – маленькие, изящные розочки вместе с крупными алыми бутонами и еще какой-то листвой создавали ощущение букета, составленного будто бы второпях, но со вкусом. В девять, когда открылся супермаркет, Алешка купил там несколько видов самых вкусных шоколадных и мармеладных конфет, сложил все в красивый подарочный пакет и засунул туда же открытку с ушастой собакой.
Время до обеда текло медленно. Оставшиеся часы делились на минуты, которые, разложенные по секундам, и вовсе были подобны песочным часам, положенным на бок и оттого замедлившим до невозможности движение песка. Алешка бесцельно слонялся по дому и по двору, выходил за калитку и прогуливался от своего дома до соседнего. В половине двенадцатого он надел на себя чистую майку (первую, какая попалась под руку из шкафа), натянул штаны, причесал волосы, оглядел комнату критическим взглядом, словно проверяя, не забыл ли чего, и, взяв пакет с конфетами и цветы, вышел на улицу.
