– Может, все-таки присядешь, Алексей?
Он стоял посередине комнаты, загораживая ей проход к столу. В руках у Марии Максимовны был большой поднос с мясом и картошкой. Правила приличия требовали помочь хозяйке.
– Ой, давайте я подержу, – проговорил Алешка не своим голосом и, не дожидаясь ответа, перехватил угощение из рук англичанки.
Мария Максимовна стала передвигать салаты, чтобы освободить место для горячего. Марго все это время сидела на своем месте почти без движения и выжидающе смотрела на Алешку. Какой это был взгляд!
Она не пыталась даже на секунду скрыть свое любопытство и сквозь легкое смущение изучала его, пожалуй, с не меньшим любопытством, чем он ее.
Закончив перестановку на столе, Мария Максимовна усадила Алешку на диван, сама уселась на стул с противоположной стороны, а для Марго оставила место во главе стола, куда как раз помещалась коляска как кресло. Алешка все время молчал. Ему даже показалось, что у него немного поднялась температура от волнения. Слова застыли в горле, а мысли блуждали в голове так, словно ими управлял кто-то посторонний и не очень адекватный.
Мария Максимовна подкладывала им в тарелки еду, рассказывала что-то о своих учительских буднях. И, надо отдать ей должное, это (хотя по натуре она была человеком довольно сдержанным и немногословным) слегка снимало царившее в комнате напряжение. Марго почти ничего не говорила. Она лишь изредка закидывала за ухо выбившуюся из прически прядь волос.
В какой-то момент, поднося вилку ко рту, Алешка заметил, что его рука дрожит. Он попытался совладать с собой, но ничего не получилось. Пришлось перестать есть и убрать руки под стол. Вообще, вспоминая потом проведенное в этом доме время, он понимал, что вел себя до безобразия несуразно, по-детски, он проговаривал в уме каждое сказанное слово, каждый невольный жест и понимал, насколько все это выглядело неестественно.
При этом он вспоминал Марго как невероятно волевое, почти мифическое существо. Она сама придумала эту «игру», наверняка, как и сказала Мария Максимовна, испытывая к Алешке теплые чувства (вполне возможно, что не просто дружеские). При этом раз уж она добровольно решила скрыться от окружающего мира, сменила Европу на российскую глубинку и строго-настрого запретила матери рассказывать кому бы то ни было о своем существовании – значит, и у самой Марго были комплексы. Она не могла не понимать всю безнадежность своего положения, но вместе с тем там, за щедро накрытым столом, возникало ощущение, словно ущербна не она, а он, Алешка, человек с прекрасно работающими руками и ногами. Да что там, с почти атлетическим здоровьем и завидным будущим!
Так почему же теперь в своей просторной, по-мальчишески небрежно обставленной комнате он чувствовал комок в горле? Словно слова оправдания, о которых даже намеком не шла речь в этот день, все же обязаны были слететь с его языка? Может, это он сам – мифическое неизвестное миру существо, которое, однако, природа одарила не самыми лучшими качествами, если не сказать иначе?
…В завершение праздника пили чай с большим шоколадным тортом. Алешке Мария Максимовна положила здоровенный кусок, и хотя в руках его по-прежнему ощущалась легкая дрожь, а в желудке давно не осталось свободного места, он ел, словно боясь оскорбить кого-то своим отказом. Марго же, напротив, достался очень тоненький, почти крохотный кусочек. Видно, мать и в самом деле считала сладкое не слишком полезным для нее. Теперь Марго почти не смотрела на Алешку. Будто бы ушла в свои мысли. Мария Максимовна рассказывала, как однажды, много лет назад, она со своим мужем, отцом Марго, оказалась на пять дней отрезанной от цивилизации в Швейцарских Альпах, куда она приехала работать переводчиком. И как из этих заметенных снегом пяти дней впоследствии образовалась ее семья. Алешка слушал и, хотя почти ничего не слышал, умудрялся вставлять незначительные комментарии и даже задавать вопросы.
Покончив с тортом, он понял, что пришло время покинуть этот дом. На душе у него было тяжело, словно огромный камень давил на сердце.
И с каждой новой проведенной в доме минутой этот камень становился все более тяжелым. Наконец Алешка почувствовал, что если он проведет здесь еще хотя бы четверть часа, то не сможет встать со своего места, а так и останется застывшим изваянием в интерьере скромного жилища дома на Бассейной улице. Дождавшись, когда Мария Максимовна предложит ему еще чаю, он поднялся со стула и, ссылаясь на невыученные еще уроки, поспешно вылез из-за стола. Делал он это очень неловко, так что умудрился зацепить и рассыпать сахарницу, а еще (уж совсем нелепо) смахнуть с блюдца использованный чайный пакетик прямо Марго на колени.
Она удивленно посмотрела ему в глаза, но ничего не сказала. Да и что тут можно было сказать? Он опростоволосился по полной. Наверное, худшее поведение вообще трудно было бы представить. Всё, что могло случиться нелепого, – случилось.
