Уже на пороге комнаты Алешка резко повернулся и пробормотал какие-то слова поздравления для Марго. И тут же вспомнил, что уже говорил это почти точь-в-точь в самом начале их знакомства. А затем, попросив Марию Максимовну не провожать его, пулей вылетел в прихожую, а оттуда, даже не зашнуровав толком обувь, через двор за калитку.
Уже на расстоянии не менее тридцати шагов от дома англичанки Алешка наконец полностью вставил ноги в задники смятых кед и быстро зашагал по извилистой лесной дороге. Однако домой он так и не попал, а добравшись до развилки на выходе из леса, пошел на гору.
Давненько он не бывал здесь. Пожалуй, с того самого дня, как Ленка осквернила это место своим присутствием. Однако теперь он не чувствовал отвращения ни к ней, ни к Рамзесу, ни к кому бы то ни было. Алешкино сознание словно очистилось до уровня первобытного существа. Он мог только впитывать открывающиеся ему панорамы, осознавать, что там впереди совсем скоро начнет гаснуть маленький одноэтажный городок, а прямо перед ним сидит росток деревца, случайно проросший на верхушке пологой горы, который, вполне вероятно, не переживет ветреную и снежную зиму. Где-то внизу едва слышно отрывисто лаяла собака, почти шепотом протяжно гудели машины, тонкой белой полоской на ясном небе чертил свой след самолет. А в старом доме в этот самый момент сидела девочка… Скорее, девушка. В инвалидной коляске, с глазами, которые стоило увидеть в жизни только один раз, чтобы потом до самого конца так и не суметь забыть.
Уже неделя прошла с того дня, как Алешка в первый и пока что единственный раз в своей жизни увидел Марго. Жизнь текла привычным чередом. С утра он ходил в школу, где одноклассники общались с ним привычно приветливо и не лезли в душу с расспросами, а после обеда мчался на дополнительные занятия – то в крайцентр к усталому Николаю Евгеньевичу, то на историю в соседнее село.
И все могло считаться нормальным, если бы не одно обстоятельство: каждый день Алешка писал письмо, дававшееся ему необычайно тяжело, при том что он вовсе не был косноязычен. Но по-иному он просто не мог. Можно, конечно, было просто пойти в хорошо знакомый ему дом, увидеть Марго и заговорить с ней… неизвестно о чем. Впервые в жизни ощущение собственной неполноценности (да, да, именно своей, а не ее!) заставляло его робеть и делало беспомощным. Теперь Алешка чувствовал, что письмо к ней – его единственный шанс дать знать о себе, а потому он с необыкновенным упорством ежедневно начинал длинное и бессмысленное письмо, которое каждый раз заканчивалось одним и тем же – Алешка рвал его на куски и выбрасывал в ведро для бумаг под столом. Так что к концу недели у него скопился килограмм оборванных клочочков, из которых можно было составить пазл.
В воскресенье Алешка понял, что ведет себя на редкость глупо. Марго ничего не знала о его письмах. Может, она уже и забыла о нем, а если и помнила, то только как о человеке неуравновешенном, неспособном поддерживать беседу. Осознав это и то впечатление, какое он на нее произвел, Алешка уселся за стол и, твердо решив не рвать на этот раз свое письмо, написал вот что:
