– Выпьем за двужильную советскую женщину, испытавшую в фашистских застенках муки ада! – и отпила пару глотков.
– А я произношу тост в честь советской женщины, – произнёс Мурад, – которая, пройдя все круги ада, обеспечила нам победу над лютым врагом! – и осушил стакан до дна.
Нужна была пауза, чтобы Зара успокоилась, собралась с мыслями. Мурад предложил ей перекусить. Сам стал грызть крылышко курицы. Она съела кусочек халвы, думая о своём. Он старался быть предельно внимательным к ней, терпеливым, взвешенным. Понимал, что ни в коем случае не должен позволить себе ранить сердце этой многострадальной женщины. Его мысли, задаваемые вопросы должны быть чистыми, лаконичными, недвусмысленными. Главное – не думать о плохом, чтобы не печалить её. Глаза – зеркало души человека. В них отражается его сущность, внутренний мир. Перед ним сидела, исповедовалась женщина, похожая на факира, не только пережившая горе утраты, но и познавшая все муки ада. Мимо её глаз незамеченной не пронесётся ни одна мысль, зародившаяся в чьём-либо сердце. Никто не имеет права нанести рану этой великомученице.
Зара всё молчала, то ли крепясь, то ли собираясь с мыслями. Её взгляд был устремлён за пределы мчащегося поезда. Вероятно, мысленно унеслась в те кровавые годы войны. К родным, близким: мужу, ребёнку, матери… Что она за окном, кроме них, станет искать? Что она ищет в глубине своей души? За окном, может, отыскивает начало нити, утерянной в шестнадцать лет? Мураду казалось, монотонный стук колёс поезда, вызывающий грусть, воспоминания эха прошедшей войны, прокладывает путь по рельсам через её истерзанное сердце, через горнило её души.
Она продолжила:
– Как вначале отметила, перед войной я была самой завидной невестой у нас в городе. – Её бархатистый голос теплом обволакивал его сердце, каждую частицу души. – За мной ухаживали, мне предлагали руку и сердце сыновья самых знаменитых и богатых людей города. У подъезда нашего дома, возле школы на дорогих автомобилях меня сутками караулили влюблённые в меня неженатые и женатые мужчины. Они приглашали меня в рестораны, предлагали дорогие квартиры, машины, отдых в самых известных санаториях Северного Кавказа. Они клялись устроить меня на учёбу в самые престижные вузы страны. Со мной искали встречи сыновья чиновников города, сами чиновники, артисты, депутаты, военные… Мне предлагали руку и сердце славяне, евреи, буддисты, иностранные студенты, которые учились у нас. К нам домой беспрерывно приходили сваты.
Мой отец, человек чести, прямой, суровый, всем вежливо отказывал, говоря, что у меня есть жених. Он, видимо, давно, с самого моего рождения, кому-то дал слово. Иначе для кого он так рьяно меня берёг?
Мои подружки иногда приносили слухи, что то один, то другой джигит с Кавказа собирается меня похитить. Когда я рассказала об этом маме, она случайно обронила, что в Харькове проживает одна табасаранская семья, куда они с папой ходят по праздникам. Потом по глазам матери мне стало понятно, что она испугалась своего признания.
В тот день, когда к нам домой пришли сваты от моего земляка, я с подружкой сидела в беседке во дворе. Мы были заняты девичьей пустой болтовнёй: обсуждали последние коллекции модной женской одежды, появившиеся в центральном универмаге нашего города. Ты же, Мурад, представляешь, какие обычно бывают разговоры девушек в шестнадцать лет? О принце на белом коне, о мальчиках-одноклассниках, кому кто нравится, кто кого обманул… Как тогда мы с подружкой сватов, которые мимо нас прошли, могли проморгать? До сих пор не представляю!
Меня позвали домой, я пошла. Дом был полон незнакомых кавказских гостей. Они говорили на табасаранском языке, который я неплохо знала. Я поняла: не зря все мои земляки собрались сегодня у нас! Сердце моё встрепенулось. Оно почувствовало: сейчас произойдёт что-то такое, что в корне переменит всю мою жизнь. Я увидела глаза мужчин, оценивающе направленные на меня, пытливые взгляды женщин, обсуждавших мой современный молодёжный наряд. Отец воспитал меня строго, с чувством собственного достоинства, хотя разрешал одеваться по-современному. Я, выросшая в городе, без особого стеснения разглядывала кавказских мужчин и женщин, которых до сих пор никогда у себя дома не видела.
Среди мужчин находился тот, на котором остановился мой взгляд. Глаза! Боже мой, какие были у него глаза! Чёрные, пронзительные, жгучие, как угли в очаге! Когда наши взгляды встретились, он, как барс, встрепенулся, дыша через ноздри. Замер, готовый защитить меня от всей мужской части его окружения. Сердце моё заколотилось: «Это он! Это его я часто видела в своих снах! Это его всю жизнь ждала! Конечно же, это он! Кто, кроме него, осмелится ко мне прийти с таким количеством гостей?!»
Мне показалось, что ко мне за моим согласием обратился отец. В это время в гостиной, во всех других комнатах, в коридоре – во всём доме установилось молчание. Мне казалось, этому молчанию не будет конца. Я не знаю, как это получилось, но, зардевшись, выпалила:
