– Я согласна! – и, ничего не видя перед собой, опрокидывая всё, что попадалось под ноги, выбежала из гостиной.
Я слышала, как в гостиной, соседних комнатах, коридоре – везде раздаются весёлые, одобряющие возгласы мужчин и женщин. А я, очарованная его жгучим взглядом, в душе радуясь, как в волшебном сне, уносилась всё дальше и дальше. Слова, раздававшиеся за моей спиной, сливались в монотонные, еле различимые звуки. Неожиданно услышала, как в гостиной заиграла кавказская гармошка, раздались огнедышащие дроби барабана. Все мужчины разом захлопали в ладоши, кто-то из них закричал: «Асса!» – и пустился в пляс. Потом, в плену у фашистов, после войны, где бы я ни находилась, эта музыка повсюду сопровождала меня…
Зара сделала глоток воды и продолжила:
– Меня сосватали за Муслима, сына давнишнего друга моего отца. Их семья, как и наша, давно укоренилась в Харькове. Муслим, лейтенант Красной армии, служил в одной из Н-ских частей Украины.
Мой отец работал инженером на одном из оборонных заводов Харькова. Я на золотую медаль окончила десятилетку. Готовилась поступать в Харьковский авиационный институт. Хотела конструировать самолёты. Макетами разных самолётов – военных, гражданских, сконструированных моими руками начиная с детских лет, – была полна одна комната нашей квартиры. В подвале находился турбодвигатель самолёта, собранный мной из списанных частей самолётов, вертолётов, которые по вечерам приносили с разных пунктов приёма металлолома. А в свободное от занятий время помогала матери по домашнему хозяйству. Ткала с ней ковры, сумахи[6]. Она очень дорого продавала их скупщикам прямо с ткацкого станка. Со всей области от заказов на наши ковры и сумахи не было отбоя. Поэтому жили мы безбедно, даже зажиточно.
В том году я поступила в Харьковский авиационный институт, на факультет конструирования и моделирования. Окончила первый курс. Через год вышла замуж. А ещё через год у нас родился сын. Когда малышу исполнилось шесть месяцев, немецкие фашисты напали на нашу Родину. Вскоре они оккупировали Харьков.
Мы с мужем жили в военном городке, расположенном в небольшом хуторе недалеко от Харькова, куда его перевели. В первые же дни войны мужа с небольшой группой молодых офицеров куда-то перебросили. Потом нам стало известно, что их направили в разведшколу. Когда фашисты заняли Харьков, мои отец с матерью переселились к нам. Через некоторое время фашисты заняли и наш хутор. В городе было немало украинских националистов, симпатизировавших фашистам. Отец был партийным, мы боялись предательства. Рассчитывали, что вдалеке от Харькова фашисты его не вычислят, знакомые его не предадут. Но нашёлся предатель, который указал на отца. Его вместе с другими коммунистами повесили на сельской площади.
Когда она заговорила об отце, на глазах появились слёзы.
– Ещё в начале войны разведывательную группу, которой командовал мой муж, забросили в тыл врага. В штабе оказался крот, который их предал. Группа мужа попала в засаду. В неравном бою мой муж потерял половину бойцов своей группы. А те, которые уцелели вместе с мужем, не смогли пересечь линию фронта. И они ушли в лес к партизанам.
– И что с вами стало в оккупированном хуторе?
– В нашем хуторе дислоцировался штаб немецкой полевой жандармерии, которая вела борьбу с советскими подпольщиками, партизанскими соединениями. Штаб полевой жандармерии расположился в двухэтажном здании, где в годы советской власти в одном крыле находились райком, райисполком, а в другом крыле – гостиница. Все остальные дома были из срубов. Почти в каждой уцелевшей избе квартировали кадровые офицеры, офицеры немецкой полевой жандармерии. Жандармерия привлекла себе в помощь украинских националистов, предателей, недовольных советской властью кулаков, хуторян. Жить и свободно дышать под немцами стало невыносимо. Мы жили в тревоге. В зависимости от того, как наши партизаны, прятавшиеся в лесах, себя вели: активно или пассивно. Если они активизировали диверсионно-подрывную деятельность, то по приказу шефа полевой жандармерии на хуторе устраивали облавы. Нас сгоняли к церкви, наугад выбирали нескольких и в назидание остальным вешали на виселицах, на скорую руку сколоченных полицаями на хуторском майдане.
Наша изба находилась на краю хутора, у оврага, недалеко от штаба немецкой полевой жандармерии. За ней начинался лес. Харьков был в десяти вёрстах от нашего хутора. Я служила связной между партизанами и Центром. Работала и на передатчике. По указанию Центра партизаны превратили нашу избу в свою тайную явочную квартиру, где по ночам собирались по мере необходимости. У меня часто бывали гости из Харькова.
