Под моим окном неожиданно раздались тревожные голоса: русский мат, ругань, немецкие резкие, тявкающие приказы. Я вскочила и замерла. Ударом приклада карабина выбили окно в мою спальню, через которое ворвались вооружённые полицаи. Следом выбили дверь. Через неё в комнату в сопровождении двух автоматчиков вошёл немецкий офицер.
Я закричала, хватаясь за платье, пытаясь надеть его. Но мне не дали. Платье вырвали из рук, бросили под ноги. В люльке заревел сын. Во дворе заплакала моя мама.
Офицер немецкой полевой жандармерии присел на стул возле зеркала, рассматривая себя. Он был высоким, тощим, с выступающим кадыком и сильно пьяным. Часто кашлял, как чахоточный, прикладывая носовой платок к губам. Я его в своём кафе ни разу не видела. Он был поражён моей красотой. Вёл себя так, словно позабыл о своих прямых обязанностях. Выпятив нижнюю губу, не скрывая изумления, рассматривал меня, обходя, приближаясь, удаляясь.
Неожиданно набросился на меня, дёргая за руку, задавая вопросы:
– Где партизаны, су… а? Где их прячешь? Отвечай! Где твой муж, командир партизанского отряда? Отвечай! С кем из партизан держишь связь? Кому передаёшь сведения, получаемые от немецких офицеров в кафе? Отвечай! Кто из немецких офицеров каждый вечер посещает твоё кафе и делится с тобой информацией? Отвечай!
Дёргая меня за руку, длинный как жердь офицер немецкой полевой жандармерии безостановочно задавал одни и те же вопросы. Я была страшно напугана, ошарашена внезапностью их появления. Со страху не могла выговорить ни слова. Даже дышать не могла. Когда я не отвечала, офицер перчатками хлестал меня по лицу. А один полицай, вызванный им, переводил его вопросы на русский язык.
Я была раздавлена. Не понимала, что стало с мужем, кто мог предать меня и его, провалить нас. Одно было ясно: в партизанском отряде завёлся крот. С ревущим сыном я присела на край кровати, сжалась в напряжении. Дрожала, молчала.
По приказу офицера один из автоматчиков вырвал ребёнка у меня из рук, вынес из спальни. Офицер не переставая задавал одни и те же вопросы. Иногда, когда он начинал бить меня по лицу, я притворно плакала, на вопросы отвечала уклончиво. Интуиция подсказывала, что муж попал в руки немецкой полевой жандармерии. Это на него устроили охоту под моим окном. Тогда кто, если не он, матом ругался с полицаями? Полицаи, избивая его, тоже матюгались. Полицаи могли тайно сопровождать мужа по пути к нашей избе. Пока я от всех претензий, предъявляемых мне немецким офицером, отказывалась. Ни в чём не признавалась.
– Никаких партизан я не знаю. А мой муж погиб в первые дни войны. Я ни с какими партизанами не связана, никому никаких сведений не передавала. Я всего лишь одинокая несчастная женщина, воспитывающая сироту. Я законопослушная женщина и во всём помогаю немецким властям.
В это время полицаи рыскали по избе. Всё, что было уложено в шкафах, комоде, вытаскивали, швыряли под ноги. Они заглядывали в каждую щель, но пока ничего подозрительного не находили. Я догадывалась, что они искали передатчик. А его мы прятали в одной из ниш подземного хода. Больше всего я тревожилась, как бы фашисты не наткнулись на лаз, проложенный из погреба в лес. Тогда мне, моей матери и сыну придёт конец – повесят на виселицах, сооружённых на хуторском майдане. Через лаз полевая жандармерия выйдет в тыл наших партизан, и весь отряд ликвидируют. К счастью, Бог уберёг нас. Фашисты с полицаями не заметили за кухней погреба, прикрытого сверху разным хламом, занесённым снегом.
Немецкий офицер полевой жандармерии, видя моё упрямство, начал злиться. В зале неистово ревел мой ребёнок. Я плакала, просила, умоляла жандарма отпустить меня к сыну или принести его ко мне. Офицер рявкал надо мной:
– Признайся в своих связях с партизанами! Сдай нам место расположения партизан, тогда тебя с ребёнком оставим в покое!
– Я не имею никаких связей с партизанами! Я не знаю никаких партизан!
С тревогой ждала вопросов о передатчике, связном, работающем на нём. Видимо, они или не знали о передатчике, или этот вопрос оставили напоследок.
Наконец терпение офицера иссякло. Он приказал полицаям поставить меня лицом к стене. Те ударами прикладов погнали меня к стене. Ударяя берцами, заставили раздвинуть ноги на ширину плеч. Я была полуголой, почти нагой. Вероятно, моё красивое тело привлекало внимание не только немецкого офицера, но и автоматчиков, полицаев, которые жадно заглядывались на меня. Проходя мимо, каждый норовил ущипнуть меня за мягкое место и смачно смеялся.
Сын мой в соседнем помещении заходился в плаче. Я умоляла офицера дать мне возможность одеться, успокоить его. Он меня не слушал.
Во дворе заплакала мама. Офицер приказал полицаям отвести её в канцелярию полевой жандармерии. Капитан, который меня допрашивал, приказал высокому полицаю и моего ребёнка унести туда же. Через открытую дверь увидела, как полицай, волоча моего ревущего ребёнка по полу за ногу, направился к выходу. Я умоляла офицера, чтобы сына оставили со мной, просила дать возможность его накормить, а мне одеться.
