Автоматчики подбежали к нам, узникам, ударами прикладов автоматов и карабинов подгоняя нас к ямам. В том числе к одной из ям подтолкнули и меня с сыном. Яростно кидаясь на измождённых побоями узников, лаяли овчарки. Вой их разбудил моего сына. Он заплакал. Я прижала его к груди. Под одеждой зашелестели документы, выкраденные из сумки барона. Вспомнила о них. Не хотелось, чтобы вместе со мной в яму закопали ценную для Центра документацию. Я подстраховалась: а вдруг плёнку под окном кормилица не подобрала? Сын, напуганный лаем собак, плакал безудержно. Меня тревожил и мой муж. Его вдруг не оказалось среди остальных смертников. Посчитала ещё раз. Не хватало одного – моего мужа.
«Что фрицы сделали с ним? – запаниковала я. – Ведь я же видела, как его вместе со всеми выталкивали из грузовика!»
По указанию капитана из группы автоматчиков выставили двоих. Они направились в мою сторону. Один из них приставил к моему виску дуло автомата, другой неожиданно вырвал из рук сына. Я истошно закричала на немецком языке:
– Верните моего сына, изверги! Фашисты!
Побежала за сыном. Один из автоматчиков ударом кованого сапога в бок уложил меня на землю. Упала, не чувствуя боли. Вскочила, плача, побежала за сыном. Меня со спины обхватили цепкие клешни. Я пыталась вырваться, но не получалось. Я ревела, царапалась, кусалась.
Безостановочно ревел мой мальчик. Тот фриц, который отобрал у меня сына, держа его за ногу вниз головой, нёс к группе жандармов. Я не успела испугаться, как он крутанул его в воздухе и бросил под кусты, в снег.
В это время за кустами кто-то страшно закричал. Это был мой муж. Вокруг него возилось несколько полицаев. Были слышны стоны, глухие удары по телу сапогами, прикладами, треск ломающихся костей, немецкая ругань и русский мат.
– Оставьте моего сына, палачи! – кричал он. – Оставьте! Со мной делайте что хотите, а малыша не троньте!
Мой сын, совершенно голый, брыкаясь на снегу, задыхался в плаче. Он весь посинел, судорожно дёргая в снегу маленькими ручками и ножками. Один из автоматчиков ударом ноги отбросил сына в сторону моего мужа. Пятеро полицаев навалились на него, заломили руки назад, надели наручники и поволокли под дерево. Нашего сына за ногу притащили к отцу и бросили рядом. Немецкие палачи собирались сделать с мужем и сыном что-то страшное.
Рядом со мной один из узников прошептал:
– Смотри, сестра, на желтолицего бритоголового офицера! В немецкой армии таких офицеров много. Он своему небесному духу – верховному божеству собирается принести ритуальное жертвоприношение людьми.
– Как?! – не поняла я.
– Кровь одних принесут на алтарь своему верховному богу, других живьём закопают.
У меня закружилась голова. Мой разум, который всё больше погружался в туман, отказывался осознавать происходящее.
Вдруг из круга полицаев, где мучили мужа, раздались душераздирающие крики:
– За-а-ара-а-а! За-а-ара-а-а!
Сын тоже вскрикнул и замолк. У меня в глазах потемнело, ноги подкосились. Я запомнила, как падаю в яму…
Не знаю, сколько прошло времени, но очнулась в яме. То, что увидела, повергло меня в ужас. Неподалёку, перед кустами, палачи окровавленными руками во вспоротый живот моего мужа вталкивали отрубленную голову моего сына… Я вновь потеряла сознание…
Пришла в себя от криков о помощи, воплей людей и душераздирающего воя волков, оглашающего всю округу. Был поздний вечер, но сумерки ещё не спустились. Рядом со мной рыдали головы, кочанами темнеющие на снегу. А тела были зарыты в ямы. Перед такой своеобразной казнью тюремщики обрили в бараках концлагеря всех мужчин и женщин. Теперь я поняла, зачем все обриты. Гитлеровские плачи придумали нам, узникам концлагеря, самую жестокую кару, на какую только был способен фашист, люто ненавидевший остальной мир. Всех узников концлагеря живьём зарыли в ямы, а головы оставили торчащими кочанами, чтобы волкам было чем поживиться.
Нас было тридцать три живых головы, шестьдесят шесть пар испуганных и полных кровавых слёз глаз, шестьдесят шесть пар торчащих на снегу ушей!
Недалеко от наших голов на снегу лежало голое тело моего мужа. Рядом виднелись маленькие ножки сына…
Жуткий волчий вой по мере приближения к нашим головам становился резче и пронзительнее. Создавалось впечатление, что кругом во всём мире никого нет, кроме воющих волков и подвывающих, торчащих на снегу бритых голов узников фашистского концлагеря…
На краю лесной поляны замаячила одна, вторая, третья, пятая, десятая пара горящих фосфорических глаз… Это были волки. Они короткими перебежками двигались со всех сторон по поляне, окружая наши беззащитные головы. Серые тени становились всё больше и крупнее…
У кромки леса завыл волк. Вой был тонким, жутким, душераздирающим. Я подумала: «Наверное, волчица».
– Волки! – завопила одна из голов. – Во-о-олки-и-и!
– Волки! Волки! – завыли остальные головы.
– Откуда они взялись?!
– Это страшная кара придумана нам палачами Гитлера! Нас закопали в землю, а головы оставили торчащими на поверхности! А теперь из вольера, который находится под Харьковом, на нас натравили голодных волков! – завыла одна из голов рядом.
