– Мой лучший друг, который служил со мной в одной жандармерии, – будь он проклят, – предал меня. После лёгкого ранения отправился в Берлин, в госпиталь, на лечение. Комиссовался, ушёл в отставку. Он завёл роман с моей женой, вместе с ней улетел в Бразилию. Они увезли с собой самое дорогое, что у меня есть, – мою ненаглядную дочку!
После он опустился передо мной на колени, умоляя:
– Зара, выходи за меня замуж! Если мой друг увёз мою жену в Бразилию, я увезу тебя с сынишкой в Аргентину, Мексику, куда пожелаешь!.. Там, на берегу лазурного океана, куплю виллу, большую, достигающую купола небес. Ты будешь в ней жить в своё удовольствие, наслаждаться жизнью, которую никогда нигде больше не познаешь!
Я наигранно соглашалась, довольно кивала. Льстила себя надеждой: из Аргентины или Мексики сбежать мне будет гораздо проще.
Барон превратил меня в свою куклу, игрушку. Тряпку, о которую каждую ночь вытирал свои грязные сапоги. Я превратилась в безропотную рабыню, которую можно насиловать, избивать, забавляться, измываясь надо мной.
Овчарку он перестал приводить с собой. В постель ложился со мной. Моё поруганное собакой тело вновь стало принадлежать ему. Я жила от случая к случаю. От кратковременной встречи с сыном до расставания с ним. Остальное время моё сердце умирало, а думы превращались в туманные разводы. Без сына мне белый свет становился немил. Меня покидали элементарные человеческие радости. А душа совсем иссякала.
Зара попросила коньяка. Мурад разлил по стаканам. Подняла стакан, выпила залпом.
– Чем дольше я терпела барона, тем острее стала понимать: если партизаны не вызволят нас из плена, я сорвусь, натворю глупостей. Себя я больше не жалела. Меня от страшного решения… удерживали лишь сын, несчастная мама. Муж был приговорён к смерти. С каждым днём чувствовала, что падаю, падаю, падаю в бездну. В квартире шефа тайной жандармерии я задыхалась. Надо было что-то предпринять, чтобы высвободиться. Убежать с грудным ребёнком? Куда? В концлагерь? Я могла бы обратиться за помощью к адъютанту шефа, но он перестал к нам приходить. Решилась было обратиться к полицаю, моему тайному связному, но его перестали ставить моим охранником.
Вечером напарник «моего» полицая передал мне записку. Огрызком карандаша на кусочке бумаги было нацарапано: «На днях собираются казнить узников концлагеря. Твоего мужа тоже».
Слышала, шеф полевой жандармерии заподозрил своего адъютанта в симпатии ко мне и отправил на передовую. И полицая, охранявшего меня, тоже, видимо, сунул куда-то. В этом аду теперь я одна должна была выстоять, выждать время ради сына! Если бы речь шла о моей жизни, я бы на себя давно наложила руки. От меня, моего терпения, моих разумных действий зависели жизни трёх дорогих для меня людей. Малейшая ошибка, допущенная мной, могла обернуться для них трагедией.
После долгих размышлений я пришла к такому заключению: то положение, в котором я нахожусь, – единственно верное, в какой-то степени устраивающее моих близких, наш Центр. Надо было придумать, как теперь передавать информацию связным.
К нам с моим сыном зачастила его кормилица. Вскоре выяснилось, что она имеет связь с партизанами, Центром. Теперь в Центр, партизанам информацию стала передавать через неё. Вскоре от Центра на кормилицу моего сына вышел человек. Мне приказывали: «Любой ценой удержись у барона».
Что ж, мне оставалось лишь терпеть все выходки и капризы Дитриха, потакать ему во всём. Главное – соглашаться с ним. Если станет опасным, я ликвидирую его и себя, так как теперь ребёнок находился в надёжных руках кормилицы, которая его полюбила как своего.
Однажды сидели, пили коньяк. Подобревший барон обещал исполнить любое моё желание. Я сказала:
– Согласна уехать с вами в Германию.
В Германии мне маячила свобода! Там, освоившись, можно легализоваться, имея доступ к финансам барона. Из Германии можно повлиять и на ход войны. В крайнем случае – найти возможность сбежать в нейтральную страну, допустим, в Швейцарию. Оттуда податься к партизанам, вызволить из немецкого плена мать, мужа.
Барон обрадовался:
– Тогда надо готовиться к отъезду.
А о том, что моего мужа в карцере постоянно допрашивают, истязают, барон не врал. В один из вечеров, находясь в хорошем расположении духа, он даже отвёл меня к дверям камеры, в которой находился мой муж, и показал его в щёлочку. Только предупредил: если я выдам своё присутствие, он поручит тюремщикам и меня кинуть в камеру. Я дала слово молчать.
Барон выполнил своё обещание. В застенках карцера увидела мужа. Он находился в ужасном состоянии. У него была сломана правая рука – она висела плетью. Он хромал на левую ногу. Вместо правого глаза зияла кровавая рана. Барон был поражён выдержкой красного партизана. Сколько его ни истязали, до сих пор не смогли выбить из него ни одного слова признания. По состоянию мужа мне стало ясно, что физически он долго не выдержит. Конец его ждёт ужасный. Я не знаю, как выстояла тогда перед дверьми камеры, за которыми находился мой полуживой муж.
