С этой минуты я поняла: пока не накажу фашиста, не смогу двинуться отсюда. Перед моими глазами всплыла картина ожидания мужа в тот злополучный вечер. Ко мне в спальню вместо мужа ворвались фрицы с полицаями. Грязный капитан набросился и изнасиловал меня. Затем увидела барона, валяющегося в своей блевотине под столом, который также насиловал меня каждую ночь. Увидела овчарку, сосущую мою грудь вместо сына. Всё завертелось перед моими глазами. Навела браунинг на голову овчарки. Выпустила две пули. Затем направила огонь на моего мучителя. Стреляла в него, пока не кончились патроны.
Когда поняла, что натворила, плёнку в пакете через окно швырнула за забор. Её должна была подобрать кормилица, как мы с ней накануне договаривались.
В покои барона, отрывисто лая по-немецки, вбежали автоматчики. За ними – полицаи. Группу возглавлял капитан Ганс. Один из автоматчиков ударом приклада в голову сбил меня с ног. Я лежала на полу, ещё не потеряв сознания. Видела, как капитан торжествующе возвышается над недвижным телом барона.
Ганс лукаво мне улыбнулся, подмигивая левым глазом:
– Ну что, красавица, натворила бед? А теперь ступай вперёд – я познакомлю тебя с твоим Архангелом!
Автоматчики подняли меня и выволокли наружу.
Трясущимися руками Зара потянулась к бутылке коньяка, налила в стакан, выпила.
– Кормилица плёнку подобрала, передала партизанам. Но моего сына не успела спрятать. За ним из полевой жандармерии примчались на мотоциклах. Кормилицу застрелили, а моего сына увезли. Вскоре его принесли ко мне в карцер, куда меня посадили, цепями прикованную к стенке.
Я ждала виселицы. Каждый раз, когда в замочной скважине металлических дверей скрежетал ключ, я прижимала сына к груди, прощаясь с жизнью: «Вот пришла и наша очередь, сынишка. Готовься отправляться в рай! – А он, счастливо смеясь, пухлыми губами тянулся к моему лицу. – О Аллах, – молилась, – я не боюсь смерти. Я только тревожусь за судьбу сына. Что с ним будет после моей смерти, смерти мужа, матери? В чьих руках он окажется?..»
Наш судный день наступил неожиданно. Рано утром во двор карцера въехали грузовики. Рядом находились и бараки, где держали советских военнопленных. Раздался лай собак. За лаем послышалась лающая немецкая речь. Во всех дверях карцера одновременно заскрежетали запоры. Из глубин затхлых камер полицаи выводили узников, плачущих узниц, выкрикивая:
– Шнель! Шнель!
Вывели и меня с сыном на руках. На улице стоял трескучий мороз. Шёл снег. Нас, всех узников, гнали к крытым грузовикам. Ударами прикладов подгоняли отстающих, заталкивали в кузова. В том грузовике, куда посадили меня с ребёнком, сидело много военнопленных, закованных в цепи.
Из плотной массы пленных в грузовике я вдруг ощутила сверлящий меня взгляд. Взгляд цепкий, требовательный, проникающий в душу. Этот жгучий взгляд, направленный из-под бровей, ни с каким другим взглядом не спутаешь. Это выглядывал меня с сыном мой муж. Его правая рука висела плетью, а ноги были закованы в цепи. На лице вместо правого глаза зияла глубокая кровавая дыра. На избитом лице не осталось живого места. Губы были разбиты, разорваны, кровоточили. Борода, грудь были залиты спёкшейся кровью.
Мой муж, такой родной, близкий, сидел в трёх шагах от меня. Я не знаю, как сдержалась, как не выкрикнула его имя. В кровь закусила губы, чтобы не выдать нас. Он одним глазом продолжал буравить меня. Я догадалась: он обо мне всё знает. Он презирает меня! Он трясся от обиды, ненависти ко мне. Я заметила, как в единственном глазу заблестела слеза. По рассечённой щеке она поползла в густую бороду и там затерялась.
Когда я смотрела на него, муж демонстративно от меня отворачивался, всем видом показывая, что меня не знает. Даже когда он долго смотрел на сына, спящего у меня на руках, его взгляд не потеплел. Несчастный Муслим! Он не мог не понимать, что фрицы делают, когда к ним в руки попадает красивая женщина!
А в это время грузовики с нами, узниками, надрывно воя, разрывая снег резиной колёс, мчались за хутор. В лес.
На широкой поляне в густом лесу грузовики один за другим остановились. Немецкие автоматчики, давая отрывистые команды «Шнель! Шнель!», выталкивали арестантов из кузовов.
Нас, тридцать пять человек – посчитала, – на лесной поляне выстроили в одну шеренгу. На краю поляны двумя рядами были выкопаны тридцать три ямы.
«Почему тридцать три ямы, нас же тридцать пять? – не понимала я. – Значит, всю мою семью собираются зарыть в одной яме». Мамы среди тех, кого высадили из грузовиков, я не заметила. Одна из узниц прошептала мне на ухо:
– Когда матери рассказали, с кем ты жила, она в карцере удавилась.
На странные квадратные ямы обратили внимание и другие узники.
– Это конец! – полетел по шеренге слух.
Я обвела несчастных взглядом. Ни у кого в глазах не увидела предсмертного страха. Скорее, в них читалась отрешённость, готовность поскорей уйти из этой жизни. Тридцать пятый узник, не чувствуя близкой смерти, спокойно посапывал у меня на руках.
Капитан Ганс лающим голосом отдал краткие команды командиру карательного отряда:
– Выполнять приказ!
